Как никто никогда

О, не тревожь меня укорой справедливой!

Поверь, из нас из двух завидней часть твоя:

Ты любишь искренно и пламенно, а я –

Я на тебя гляжу с досадою ревнивой.

…Немного вещей заставляют меня почувствовать себя ребёнком, загнаным в угол. Сначала думаю, что не имею права на эту барабанящую по вискам злобу, а потом задаю элементраный вопрос самому себе: «почему?». Надо признать, я так много сделал для этого неблагодарного зверюги, который вечно шатается по городу с кем угодно, но не со мной; для Кризалиса, за которым я наблюдаю, можно сказать, исподтишка, стоя на холёной крыше старого дома. Становится невыносимо тошно лицезреть его с другими. Вечно цепляться за прошлое, в котором мой мир — бледный и скудный, засыпанный пепелом, а наш — становится красочным, таким, каким не бывает без его глаз, заглядывающих прямо в душу, хрипло выдавленных откровений, почти родительской заботы. Может, я правда чем-то не угодил, свернул не туда, слишком много требую, потому теперь его претит от одного лишь моего вида, и может он даже не хочет возвращаться к моему жалкому существованию. Иногда мне кажется, что я тоже, сам должен отказаться от этого существования. Парадная опять встречает едким запахом. Спускаюсь с лестницы, что ведёт на крышу с предельной осторожностью, ибо остро ощущаю, как тревога шхерой перебивает дыхание, колени предательски подкашиваются, после — наконец ударяются о холодный бетон. Я не чувствую ничего, кроме тупика и беспомощности. А ещё слышу оглушающий стук собственного сердца, как будто внутри меня не человеческий орган, а неугомонная птица, жаждущая свободы. Сознание заносит метелью, когда я жмурюсь до жёлтых кругов перед глазами, а после них я смотрю в непроглядную тьму под аккомпанемент оглушающего писка. Что там можно разглядеть? В целом — только ужасающие сюжеты. Я прокручивать в голове мысли о том, как он держит за руки кого-то, кроме меня, как он разговаривает с кем-то, кроме меня, как он смотрит на кого-то, кроме меня. Как он не знает, что я люблю его так, как никогда никогда не любил. Однако картины рисуются сами собой. Нечётко, сбивчиво, но я вижу, как он уходит, оставляя меня за спиной и грубо наступая на всё то, что было между нами: долгожданное спасение, множество тяжёлых откровений, мечтательно счастливое будущее, общие планы. Обжагающие слёзы капают на пол, живот скручивает спазмом. Наверное, я умру прямо сейчас, прямо здесь, в этой парадной моё сердце разорвётся от боли, от колючего шипа, что проткнёт насквозь, а голова вскипит и расплавится. Должно быть, я сам это выдумал. Рука сама собой тянется к груди, яро сжимает влажный от слёз бадлон. Я обнимаю себя руками, подползаю к стене, а надежда на одно — выжить в этой буре чувств. Меня пугает лишь мысль о том, что я больше не увижу мира по такой дурацкой причине — на могиле будет написано — «умер от ревности». Мысли абсолютно нездорового человека, правда? Но в моменте так реалестично и навязчиво, что, кажется, я вот-вот действительно потеряю сознание и не вернусь в него никогда, и ни Кризалис, ни коллеги, ни чёрт бы его побрал, Рубинштейн не окажутся рядом, чтобы объяснить, что со мной происходит…