save a horse (ride a cowboy)

Лина точно знает, чего хочет. Лина садится своими тугими крепкими бедрами Ангелине на живот, и от ощущения горячей влаги на собственной коже ведьме окончательно сносит крышу. Они совершенно не подходят друг другу в сексе, потому что Ангелине нравится медленно и сильно, а Лина так отчаянно влюблена во вспышки боли посреди удовольствия, но каким-то образом им удается заставить это работать. - Save a horse, ride a cowboy, - смеется Лина, мягко покачиваясь и запрокинув голову так, что капли пота, стекающие дождевой водой по горлу, мерцают в слабом лунном свете. Трогать себя Лина запрещает. Сбрасывает руки с тонкой талии, как своенравная лошадь сбрасывает ездока, отталкивает их в сторону массивного деревянного изголовья и смотрит так, что не хочется спорить. Отпускать контроль непривычно, но почему-то совсем не страшно, и Ангелина послушно заводит руки за голову, позволяя Джебисашвили брать от нее все, чего ей только хочется. От желания коснуться разгоряченной влажной кожи ладони буквально зудят и сводит скулы, но есть в Лине столько сильной энергии, что уступить уже не кажется проигрышем. - Не трогай, - сорванным голосом напоминает Лина, прежде чем опустить собственную ладонь туда, где встречается кожа. Ангелина взглядом прослеживает каплю пота, прокладывающую сверкающую дорожку между двух аккуратных грудей, скользящую по твердому подтянутому животу - и утопающую в мягком треугольнике темных волос. Ей хочется вобрать эту женщину в себя, поглотить ее, присвоить - и никогда больше не выпускать из этого самого момента. Она знает, что уже завтра будет завидовать себе самой, когда посреди дня не сможет вот так бесстыдно коснуться. Она смотрит на темные соски, затвердевшие и умоляющие о том, чтобы обласкать их языком. Ангелина знает, что если подастся вперед достаточно резко, схватит ладонью Лину за талию, чтобы та не упала, то сможет взять сосок в зубы и сжать, потянуть на себя, заставить женщину корчиться на ее коленях. Знает и то, что если потом провести языком достаточно сильно, то Лина заскулит, сведет от пульсирующей боли бедра и спрячет лицо у нее на шее. - Знаешь, что я вижу? Лине нравится разговаривать во время секса. Иногда это грязные разговоры, от которых у Изосимовой с любым другим человеком давно бы уже отбило желание спать, иногда - ласковые комплименты, в которых Изосимова, конечно, не нуждается, но все равно слушает. Хриплый низкий голос звучит так эротично, что любое слово из этого влажного рта заставляет все внизу живота вспыхивать ярким жаром. На самом деле, во время секса после хриплого рваного блять, Гелечка Ангелине иногда кажется, что она может кончить от одного только голоса. Но еще больше Лине нравится слушать. Когда ты мной командуешь этим своим покровительственным голосом... Геля, блять... Поэтому Ангелина спрашивает, глядя в потемневшие от желания чужие глаза: - Что ты видишь, красавица? - и с удовлетворением замечает, как расползается чернота чужого зрачка, покрывая собой радужку. - Т-ты... - хрипит Лина, упираясь ладонью в ее живот, чтобы найти удобный угол, и насаживаясь на собственные пальцы до упора. - Т-такая красивая. Мне т-так нравится, когда ты строишь из себя такую всю ледяную королеву. Я на съемках - ох, блять! - только и думаю о том, как сильно хочу, чтобы ты меня выебала. - И как ты этого хочешь? - Ангелина принимает чужие условия игры. Липкая влага растекается по татуированным пальцам и капает на ее обнаженный живот, и больше всего на свете ей хочется опрокинуть Лину на подушки, сжать ладонью сильную красивую шею, запрещая отворачиваться, и войти так глубоко, как только можно. Но в Ангелине достаточно терпения, хотя и недостаточно выдержки - и если ее солнце хочет прокатиться на ней самостоятельно, то она сможет подождать. Лина перекатывает бедрами, тихо всхлипывая: - Хочу, чтобы ты взяла меня перед зеркалом и говорила мне, какая я красивая. Хочу, чтобы ты разложила меня на этой кровати и оставила на мне следы, чтобы болело завтра. Хочу, чтобы ты растянула меня, взяла так, что я не смогла бы завтра ходить. Х-хочу... - громкий стон срывается с ее губ, но Лина все равно продолжает: - Хочу, чтобы ты взяла меня сзади. Хочу, чтобы ты поставила меня на колени и ездила на моем языке, пока не кончишь. Хочу, чтобы твой язык... Геля!.. У Ангелины много терпения, но Ангелина - все еще человек, состоящий из плоти, крови и страсти, поэтому больше она ждать не может физически. Она поднимается одним быстрым рывком, сплетая ладони за худенькой спиной, и прямо в чужие раскрытые губы шепчет: - Мой язык - что? В уголках глаз Джебисашвили собираются слезы: - Геля, я... - Сейчас все будет, солнце мое, - жарко обещает ей Ангелина, скользя пальцами по изгибу позвоночника к тому месту, которое, как она знает, заставляет Лину скулить. - Все, что ты только захочешь. Я тебе все отдам. И ведь действительно отдаст. Ангелина не из тех, кому посчастливилось сильно любить в молодости, Ангелина не из тех, кто вспоминает первую любовь. Но судьба благосклонна к ней, судьба врывается в стены готического зала в облике Лины Джебисашвили, не готовой сдаваться и уступать. И Ангелина любит эту женщину так же сильно, как любит есть, спать и дышать. Поэтому - да, отдаст. И белые конверты эти, будь они неладны, отдает, и второе место ей уступает, и сердце свое отдает тоже, впервые за него не боясь. У Лины руки дырявые, из них все выпадает. Но сердце Изосимовой она держит так крепко и так бережно, что бояться попросту нечего. Сначала она зацеловывает чужое лицо. Можно сразу ворваться в чужое тело, Лина позволит, но ей хочется сначала дотронуться до этой теплой красивой души. Только когда женщина на ее бедрах начинает поскуливать от нетерпения, Ангелина коротко целует ее, ненадолго врываясь во влажный податливый рот языком, чтобы тут же спуститься ниже. Кожа Лины - соль и горечь парфюма, мускусный запах секса, пряность эфирных масел. - Геля, - тонкие, но сильные руки запутываются в ее волосах, оттягивая назад. - Я люблю тебя. - И я тебя люблю, милая. Если и есть слово, которое опишет то, что Ангелина со своей любовью делает, то это слово - грабит. Она вбирает в себя все, что только можно, и ей все мало. - Хватит дразниться, - просит Лина дрожащим голосом. - Блять, ну пожалуйста. Пожалуйста, Гелечка, выеби меня уже? О, как же Ангелине это нравится. Ей нравится, когда Лина задыхается ей в губы тонким Гелечка, не дразнись. Ей нравится, когда Лина нетерпеливо скулит это красивое Гелечка, мне так тебя хочется. Больше всего ей нравится жаркое и бесстыдное Гелечка, я хочу больше. Но это - чуть позже. Она с легкостью меняет их местами, переворачивая Лину на спину, и позволяет себе ещё несколько мгновений насладиться тем, как же хорошо та выглядит вот так - распластанной на простынях с призывно раздвинутыми ногами и покрасневшими щеками. - Ты прекрасна, - шепчет Ангелина так тихо, чтобы не перекрыть словами звуки стонов. - Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? - Ч-что? Лине нравится, когда ее хвалят. Это знание, полученное совершенно случайно, и Ангелина считает это самым драгоценным подарком, который вселенная могла ей дать. Это даже происходит впервые совершенно случайно: она шепчет сбивчивое такая хорошая девочка, поглаживая Джебисашвили по волосам, - и та сжимается вокруг ее пальцев так, словно никогда не хочет выпускать. Лине нравится, когда ее хвалят, и Ангелина готова хвалить ее вечно. - Я вижу, какая ты сильная, - признается она, проводя пальцами по перекатывающимся мышцам предплечий. - Я вижу, как ты отбрасываешь любой страх и бросаешься вперед, не страшась сомнений. Когда они впервые встречаются на битве, Ангелина ошибочно думает, что в Лине нет ни сил, ни способностей, ни мозгов. Сейчас она знает, что для того, чтобы удерживать на губах улыбку столько времени, нужно куда больше сил, чем для того, чтобы прятаться за маской спокойствия. Она знает и то, что человек, который не верит в существование порч и проклятий, вовсе не слепой - просто видит иначе. У них разные взгляды на мир, но это нормально. Это ничем не отличается от науки и религии, рассказывающих об одних и тех же вещах на разных языках. Она знает, что Лина умнее многих. Большую часть времени Изосимова уверена, что Лина умнее ее самой. Она скользит пальцами к аккуратной впадинке пупка, глядя, как все тело женщины изгибается, и продолжает неспешно: - Я вижу самую красивую женщину, которую только знал свет. И я так сильно горжусь тем, что мне выпала такая удача - держать тебя в своих руках. Ты знаешь это? - Да? - О, солнце мое, - Ангелине хочется кричать от чувств, переполняющих ее грудь. - Если бы мы были язычниками, я бы поклонялась тебе на коленях. Я в тебе столько святости вижу, сколько ни в одном из святых никогда не видела - да простит меня Бог за такое богохульство. - Тебе нельзя на коленях, - нервно хихикает Лина, но в глазах ее танцует огонь. - Артрит замучает. Худшие дни их знакомства - первые. Дни, когда Лина прикусывала губы, чтобы случайно во время секса не ляпнуть что-нибудь такое, что собьет настроение. Сейчас Лина не боится говорить все подряд, и Изосимовой хочется расцеловать ее каждый раз, когда она слышит, как ее солнце говорит то, о чем думает. Даже если это слова про артрит в середине признания в любви. - Ради тебя - встану, - клянется Ангелина, зная, что с удовольствием это обещание выполнит. В том, чтобы стоять на коленях перед единственным человеком, которого любишь, лаская его языком, есть что-то настолько интимное, что она только об этом и может думать. Ее ладонь опускается ниже, накрывая мягкий треугольник волос, и она медленно поглаживает пальцем опухший от возбуждения комок нервов. Лина вскидывает голову, почти крича, и сильный поток влаги покрывает руку ведьмы, когда все тело Джебисашвили содрогается от первого оргазма. Лине не нужно много, чтобы кончить, и поэтому Ангелина любит доводить ее до края раз за разом, пока та не станет совсем сонной. Лина - первый человек в ее жизни, с которым она не думает о том, как достигнуть предела самой. Иногда ей даже приходится отводить чужие руки от себя, потому что ей так хочется взять Лину еще раз, а не тратить время на себя саму. Она толкается сразу тремя пальцами в тесное жаркое тепло, не в силах удержать собственный стон. Слишком тесно, но Лине нравится резкая боль от растяжки. - Блять! - хрипит ее солнце. - Блять, мне нужно больше. - Подожди, милая, - Ангелина ложится на нее сверху, прижимая к простыням и не давая вывернуться. - Дай мне растянуть тебя чуть-чуть. Я не хочу причинить тебе вреда. Глаза у Лины - огромные и дикие. Ангелина сгибает пальцы, утыкаясь ими в губчатую поверхность, и плавным движением толкает вниз, вырывая очередной крик. Ей нравится то, как чужое тело хватается за ее пальцы, отказываясь выпускать наружу. В этом есть такая животная потребность, такая нужда, что этому невозможно противиться. Она складывает ладонь лодочкой, отставляя большой палец в сторону, и прижимает ко входу, на этот раз продвигаясь медленно и осторожно. Тугие мышцы обхватывают ее с такой силой, что протолкнуться вперед кажется невозможным, но она прекрасно знает: Лине нужно еще чуть-чуть времени, чтобы сдаться. - Такая хорошая девочка, - шепчет она, не отрывая взгляда от чужих глаз. Влажные дорожки слез раскрашивают виски. Ей хочется собрать их соль языком. - Гелечка, я хочу больше!.. На мгновение она останавливается, чувствуя сомнение, но Лина впивается пальцами в запястье и торопливо проговаривает: - Плевать, что без смазки. Гелечка, ты же чувствуешь, что я могу взять больше и так. Это правда. С Лины капает. - Пожалуйста, - умоляет Джебисашвили. - Мне так нужно! Я так хочу почувствовать тебя всю внутри. Я же была хорошей, Гелечка, я же... - Тише, солнце. Тебе никогда не надо меня умолять. Я дам тебе все, о чем ты попросишь. Это только молодые и дурные дети думают, что круто заставить женщину умолять о чем-то. Люди, которые прожили достаточно лет, захотят все отдать и так. Есть момент, когда Ангелина думает, что стоит все же достать из прикроватной тумбочки пакетик со смазкой, потому что тело Лины сопротивляется и отказывается ее впускать. Но почти сразу же, стоит ей только чуть потянуться в сторону, ее солнце вдруг издает нуждающийся грудной стон - и ладонь Ангелины проскальзывает внутрь, позволяя мышцам сомкнуться вокруг запястья. Это не первый раз, когда они этим занимаются, но к ощущению, как Лина сжимается вокруг ее руки, она не привыкнет, кажется, никогда. Это подавляюще. Это окрыляет. Она чувствует в себе столько нежности к своей женщине, что, кажется, действительно плачет. Тугие влажные мышцы трепещут вокруг ее кулака, обнимая его и обхватывая, и все тело Лины бьет неконтролируемой дрожью, когда она выгибается, врываясь пальцами в простынь, и кричит. На гулкий стук соседей по стенке никто из них не обращает внимания. Ангелина успокаивает солнце своим весом. В такие моменты Лина оказывается так далеко от собственного тела, что, кажется, не осознает ничего, кроме тепла и заботы. Иногда она запрещает Ангелине вытаскивать руку, желая чувствовать ее как можно дольше, иногда - сонно толкает ее голову вниз, требуя. Сегодня второй вариант. Лина тихо шипит, когда рука наконец высвобождается, но Ангелина опускается вниз и успокаивает пульсирующую боль языком, собирая терпкую влагу. Она была с многими женщинами, но вкус этой невозможно сравнить ни с чем. Поэты могут сравнивать вкус женщины с эликсиром, нектаром и прочей пошлой ерундой, но Ангелина знает - это животный вкус. Это резко, терпко и сильно взрывается на языке, не имея ничего общего ни с нектарами, ни с чем другим. - Ты меня затрахала, - устало отзывается Лина, когда она поднимается обратно, чтобы улечься рядом - и притянуть солнце в свои объятия. Вихрастая темная макушка удобно устраивается у нее на груди. - Сейчас я передохну - и... И засыпает. Ангелина тихо смеется, целуя взъерошенные волосы, и чувствует себя совершенно счастливой.