Гекатомба

      В первую их встречу Кинич даже не знает её имени, а сама она — мертва; гнилое дыхание бездны окружает его, оседает на коже, покрытой мурашками, а её бездыханное тело на его руках. Кинич склоняется к ней, словно своим глазам не верит, и прислушивается к звенящей тишине.       Не дышит. Не дышит. Не дышит.       Мертва. Прикрыла собой того, кто не сумеет назвать её по имени. Совершенно ведь не обращал на неё внимания, пусть даже вместе заслужили место в ночном дозоре.       За плечом надоедливой мухой жужжит Ахав; говорит что-то про трагичность самопожертвования, утирая наигранные слезы, и обещает отомстить за неё, как только Кинич умрёт и оставит своё тело ему.       Кинич смотрит в её лицо, залитое кровью; и чужой, и своей. Её вес ощутимо давит на руки, а грудь остаётся неподвижной. Одна сторона застывшего лица покрыта трупными пятнами.       Мертва — ради него; отдала жизнь за его право вернуться с победой, и это совершенно не укладывается в голове Кинича, что не может найти для себя ни единой внятной причины, по которой она пожертвовала собой, не имея гарантии, что он сможет воспользоваться её даром и отплатить позже.       Ахав продолжает жужжать и жужжать о своём, нагоняя драматизма; твари бездны оказываются всё ближе, смакуя момент своей мнимой победы, предвкушая момент, когда сумеют насладиться чужим отчаянием сполна, а Кинич всё продолжает вглядываться в стеклянные глаза, в кровавый рисунок на щеке, и впервые за долгие годы вспоминает отца.       Прежде чем взяться за меч, он закрывает её стеклянные глаза; талые льды скрылись за бледными веками. Кинич возвращается с победой, возвращается с причиной всему Натлану объединить сотни голосов, чтобы спеть Оду Воскрешения и позволить той, что разбрасывается своей жизнью, словно разменной монетой, вернуться из огня в мир живых.       И лицо её, что живое, что мёртвое, совершенно одинаковое — словно и не рада вовсе, что вновь живёт.       Или, быть может, ей совершенно всё равно.

***

      Кинич находит её после уже за пределами стадиона; за плечами — ещё один совместный дозор, на руках — ещё одна смерть. Успел обратиться к старейшине, чтобы узнать — Вайоб наградила её древним именем Иштаб, что издавна известна была своей жертвенностью, благодетелью, любовью к окружающим. В той, что ныне зовёт себя Иштаб, едва ли есть любовь к жизни; лишь смерть влечёт её, вынуждая из раза в раз в одиночку выступать на паломничестве за право вновь погибнуть.       Кинич находит её в самом сердце леса, вдали от всех племён; старейшина поведал ему, что Иштаб никогда не была дитём племени, не знает она ничьих традиций и устоев, привыкнув полагаться на себя, свой лук и своё мастерство.       Иштаб, когда Кинич находит её, смотрит странно — словно и помыслить не могла, что тот, ради кого не единожды жизнь отдала, захочет найти встречи с ней. Застал её посреди охоты; лук она убирает аккуратно, изящно почти что, словно люди учили её охоте, а не она сама себя — как умела.       Кинич зря словами не разбрасывается:       — Я не люблю быть должником, а ты несколько раз спасла мою жизнь. Мне нужно отдать тебе долг. Что ты хочешь взамен?       Иштаб по-звериному наклоняет голову — словно не с человеком говорит, а с заврианом. Быстро теряет к нему интерес — голубой взгляд ускользает прочь, цепляясь за нечто за его спиной. Кинич едва подавляет желание напасть первым, когда Иштаб вновь призывает лук, натягивая тетиву быстро, едва прицеливаясь; крупная птица с грохотом падает на землю. Лишь тогда Иштаб вновь обращает на него внимание:       — Ты кто?       Кинич мысленно просит у великой Вайоб сил. Прикрывает глаза, уговаривая себя вспомнить о терпении и благодарности. Не может пойти против принципов — не желает чувствовать себя должником и жить в ожидании, когда с него потребуют плату.       Иштаб задумчиво вертит головой, неспешно наклоняя с одного бока на другой, а после в осознании чуть округляет глаза.       — А. Ночной дозор, — Иштаб кивает своим мыслям, вновь расслабляясь, — вспомнила. Но меня это не волнует.       Ахав, наслаждающийся представлением, прижимается своей мордой к щеке Кинича, явно злорадствуя:       — Тебя отшили, приятель. Ты даже глупой дикарке не нужен. Убьешься теперь с горя?       Кинич отпихивает рыкнувшего Ахава от лица, упрямо не желая пускать ситуацию на самотёк:       — Как тебя зовут?       — Моё имя Иштаб.       — Это древнее имя, не твоё.       — Есть ли разница? — спокойно вопрошает она, поправляя накидку на плечах. — История запомнит имя Иштаб, но не запомнит ту, что носила его.       И Кинич не знает, что ответить. Сам он — почти герой взаправду; знают его, помнят его, почитают его. Она — отшельница, что не считает себя дитём ни одного племени; воспитана она на лесном лоне, и почитает не Вайоб, а рукотворных богов, позволивших ей пережить ещё один день сытой, укрытой от дождя и живой.       Или напротив — бранит их, проклинает их, и молит о смерти?       Каждый, кто до неё носил имя Иштаб, умер во чью-то славу; первая Иштаб повесилась и позволила своим отпрыскам пировать её телом; третья Иштаб отдала себя на растерзание тварям бездны, разорвавших её податливую плоть наживую, но её отряд не сумел вернуться с победой; как окончит свою жизнь нынешняя Иштаб?       — И всё же, — настаивает Кинич из упрямства, что никогда не проходит, — я хочу знать твоё имя.       — Иш Уне, — отвечает она легко, едва ли придавая своему имени значение, — меня не волнует, запомнишь ты его или нет, как и не волнует твоё имя.       — Ты не знаешь моего имени? — Кинич неосознанно дёргает подбородком. — И всё равно жертвовала собой ради меня? Почему?       — Разве ты не знаешь? — спрашивает она, наклоняя голову. — Самопожертвование это честь, предназначенная победителю. Меня не волновало твоё спасение, я лишь желала утолить своё стремление к жертвенности.       И в тот миг Кинич понимает.       Она упивается самим чувством смерти; мигом, когда её душа более не связана с бренной оболочкой и становится свободной; мигом, когда её самой более не существует.       Потомки Крон молятся за павших героев, пожертвовавших свои жизни во благо; молится ли та, чьё имя всеми забыто, о том, чтобы более не вернуться к жизни?

***

      Кинич встреч с ней не ищет, но отчего-то всё равно находит из раза в раз; может отличить уже след её босых ног на звериных тропах, безошибочно взять след, и следует за ней, пусть знает, что не найдет в её взгляде ничего, кроме безразличия.       — Тебе совсем делать нечего, как за босой девчонкой гоняться? — ворчит над ухом Ахав, мельтеша с места на место. — Серьезно? Скажи ещё, что втрескался в эту дикарку, я тогда окончательно свихнусь с тобой. Мне, что, тебя и девушек выбирать учить надо? Совсем ничего не можешь без меня? О, Боги…       Кинич отмахивается от него, как от надоедливой мошки; отпихивает от себя рукой, ни единого слова всерьез не воспринимая, вопреки им взаправду находя Иш Уне.       Та, что именем лишь древним зовётся, почти не говорит с ним: не бранит желание охотиться с ней, не гонит прочь. Ходит рядом, но поодаль; ходит и молчит, лишь смотрит так, что становится не по себе. Слова лишнего не уронит, не просыпет комплименты.       Кинич не мешает её охоте, с почтением уступая крупную дичь. Наблюдает, как Иш Уне натягивает тугую тетиву, и всё её поджарое тело кажется продолжением оружия. Несгибаемая спина, крепкие руки; не колеблется, прежде чем точным выстрелом попасть в тучного кабана, а после ножом острым она вспарывает толстую кожу, приговаривая:       Это дары земли, и я их смиренно принимаю.       Это дары леса, и я их смиренно пожинаю.       Наполнюсь чувством сытости и чужой жертвы я не забуду.       Кинич думает, что тоже не забудет её. Дикую, странную, саму себе на уме, знающую все звериные тропы наизусть, по которым ходит босая, с перезвоном колокольчиков на анклетах, и её густые русые косы тянутся за ней, как драконьи хвосты.       Они сидят у костра вдвоём — Ахав заперт за сквернословие, пусть Иш Уне даже не взглянула в его сторону; пахнет дымом и пряностями. Мясо сочное, выглядит хорошо до урчащего живота — Кинич лишь в этот миг спокойствия замечает, что весь день провёл с ней, даже не перекусив.       Кинич принимает угощение от Иш Уне, благодаря её невзначай — её это не волнует, но это всё, чем он может отплатить. Над головой переливается звёздное полотно, проглядывающееся сквозь листву, и единственный звук — стрекотание и треск дерева в костре.       Иш Уне не заботится о нормах, принятых у людей, с которыми родства ничуть не ощущает; вгрызается в мясо прямо так, едва сняв с огня, пачкая пальцы в соку и жире, небрежно облизываясь, вылизывая себя, как несмышленный зверёк.       Наблюдая за этим, отчего-то именно в этот момент решает представиться:       — Моё имя Кинич.       Иш Уне бросает на него взгляд — долгий, пристальный, вдумчивый; а после кивает беззаботно, совсем незаинтересованная, уже что-то для себя решив и обдумав. Киничу достаётся лишь:       — Хорошо, приму к сведению.       И продолжает трапезу, вытягивая длинные ноги, согревая ступни возле костра; хорохорится, как замёрзший птенец, и уютнее кутается в накидку. На загорелой коже в огне переливаются узоры; Кинич, возможно, когда-нибудь да спросит, что они, нанесённые хной, значат.       — Шоколада бы, — тихо бросает Иш Уне, говоря больше с собой, облизав губы.       Кинич отводит взгляд от слепящего огня, зная, что в следующий раз придёт к ней с шоколадом, даже если Ахав окончательно разноется.

***

      Иш Уне — совершенно дикая, и Кинич рядом с ней чувствует, как сам вновь дичает, словно он снова остался наедине с собой и лесом, словно в глаза людей не видел уже десятки лет, и все человеческие слова забыл напрочь.       Иш Уне — дикий зверь, и Кинич сам с ней звереет.       Зажимает её меж своим телом и деревом, впивается в её губы своими, но не целует — вылизывает рот, языком проходясь по заострённым зубам, почти режется о клыки, и они на двоих делят вкус шоколада; на двоих делят абсолютно всё в этот отчаянный миг — и воздух, выдыхаемый с остервенением, и слюну, пачкающую уголки губ.       Это дико, видит великая Вайоб, он совершенно спятил с ней, позабыв о том, что человек, а не дикий, необузданный зверь, но всё это не имеет значения, пока руки её не отталкивают его, а с силой и ногтями впиваются в плечи. Стискивает его, как капкан; сама инициативы не проявляет, лишь поддаётся ему, но и отступить больше не позволяет.       Кинич не отстраняется — с силой отцепляет себя от опухших, зацелованных и искусанных губ, и меж ними тянется тонкая нить слюны. Иш Уне запрокидывает голову, когда он тянет её за густые косы, впиваясь в её загорелую шею. Он кусается, лижется; оставляет свой след везде, куда может, куда осмеливается дотянуться, всё больше смазывая границы между здравомыслием и необъяснимой жаждой обладания.       Иш Уне не про спокойную, тихую семейную жизнь, не про хранение очага и домашнего уюта. Иш Уне про охоту — дикую, первобытную, звериную. Она сама себе зверь, сама себе зверобой, и Кинич может лишь бессильно наблюдать за её сражением самой с собой.       И целовать её, великая Вайоб, позволь ему целовать её достаточно долго, чтоб суметь насытиться её вкусом, запахом, теплом…       Великая Вайоб, не гневайся на него за то, что он такой жадный, совершенно спятивший и пошедший против своих же устоев, которые годами вырабатывал.       Остался в пожизненном долгу у Иш Уне, но только и делает, что берёт от неё ещё больше, чем сумеет вынести.       Возможно, в следующий раз она будет мертва взаправду — да так, что не воскресить её будет. Возможно, это последняя их встреча — Иш Уне едва ли упустит шанс вновь сыграть с жизнью и смертью и проиграть. Возможно, Кинич увяз в ней сильнее, чем когда-либо ожидал; глубже, чем кто-то вроде него вообще способен.       Он вгрызается в её шею, оставляя след своих зубов; он целует её, стараясь хоть на миг ощутить себя любящим человеком. Иш Уне дышит загнанно, нервно, и её горячее дыхание он чувствует макушкой, пока опускается ниже, ниже, к выпирающим ключицам и тонкой ткани, прикрывающей грудь.       Кинич ловит себя на мысли, что хочет её живьём сожрать. Хочет принять её разрушительную самопожертвенность, хочет вкусить её плоти, хочет ощутить последний миг, когда её тело ещё сохраняет своё тепло. Хочет забрать себе всё сокровенное, личное — его искореженное, поврежденное нутро рядом с ней только больше искажается.       Если хочешь умереть, то только на моих руках, глупая Иштаб.       Кинич смотрит на неё дико и голодно, бросая взгляд исподлобья; руки запускает под рубаху, стискивает мозолистыми пальцами полную грудь, твердые соски перекатываются меж огрубевших пальцев. Взглядом просит — требует — позволить ему взять то, что желает, даже если желаемого стало слишком много — вовек не расплатится.       Видит Вайоб, ему ещё учиться и учиться смирению, кротости. Но Иш Уне облизывает свои искусанные губы и смотрит, смотрит так, что ни о чём больше думать не выходит, кроме неё, что с тяжёлым вздохом откидывает голову, прикрывая глаза в трансе, и Кинич отказывается думать о неважных глупостях, пока она столь податлива и отзывчива в его руках.       Сминает оголенную грудь, чувствует горячую кожу под ладонями; проводит языком по ложбинке, словно в попытках слизать темные узоры татуировок, прежде чем вновь укусить. От её кожи пахнет лесом, тянет жаром, и Кинича дрожью пробивает от осознания, насколько Иш Уне рядом с ним живая, настоящая, отзывчивая. Ту, что в первую встречу мёртвой держал на руках, теперь ласкает и жаждет.       Он с силой обхватывает её бёдра, втискиваясь меж них, прижимаясь возбуждённым членом к разгорячённому, влажному лону. Может, нужно иначе; нежнее, ласковее, с любовью, что ни одному из них не ведома. Кинич, может, и смог бы, но не с Иш Уне; на неё не хватает ни терпения, ни самообладания, потому он входит резко, не колеблясь более.       Иш Уне не стонет, — как и сам Кинич, — лишь дышит тяжело ему в плечо. Он находит её губы своими, кусает, кажется, до крови, когда бёдра отводит и вновь до упора соединяет; должно быть мерзко от чужого пота и слюны, но Кинич даже представить их в другой ситуации не может, чтоб так — вместе, близко, тесно, хорошо. Чтоб Иш Уне так голову запрокидывала, подставляясь под жадные касания губ, пока Кинич, сам со своего ритма сбиваясь, сильнее вжимается в неё.       Иш Уне ногтями с силой проходится по напряжённой спине Кинича, когда румянец всё же трогает её лицо, а к влажному лбу прилипают растрёпанные волосы; выгибается в его руках, прикрывая глаза, и выдыхает прерывисто. Кинич на мгновение — всего мгновение, — любуется ею, тоже кончив, так и оставшись безмолвным, хотя на губах застыло её имя — меньшее, что он может сделать для неё, это помнить её имя.       А сама Иш Уне тянется к Киничу, запускает пальцы в его спутавшиеся волосы, и лбом ко лбу прислоняется. Кинич так и замирает, совершенно не понимая своих чувств; мог бы с ног до головы облизать её, искусать и выцеловать, но всё равно ничто из этого не было бы интимнее этого простого жеста, когда Иш Уне смотрит ему в глаза, сходя до шёпота, почти переходящего в поцелуй:       — Я бы снова отдала за тебя жизнь. Даже вне дозора.       Знает, что для Иш Уне это ничего не значит; знает, что она готова отдать жизнь за любого, кто окажется рядом в нужный момент.       И всё же надеется, что впредь и вовек рядом будет лишь он один.       И всё же целует её, но мягко, бережно.       А после, наконец-то отцепившись от неё, наблюдает за тем, как Иш Уне отдергивает свой плащ, проводит ладонью по растрёпанным косам, и прижимает ладонь к губам. На коже остаётся кровавый след. Иш Уне озадаченно моргает.       — Ты покусал меня.       Кинич отворачивается, но неловкости не испытывает. Попросту не знает, как говорить с ней по-человечески. Потому бросает небрежное, бессмысленное:       — Да.       Иш Уне хмыкает, что-то для себя и про себя решив, а Кинич думает только о том, как громко будет возмущаться Ахав, когда его наконец-то выпустят.

***

      Они сидят на берегу реки после очередной охоты; Иш Уне замачивает испачканный кровью убитой дичи плащ, а Кинич не имеет ни малейшего понятия, что ему делать дальше с ней, этой дикой, этой звериной Иш Уне, что живёт ради смерти. Находит в себе лишь слова банальные и совершенно пустые:       — Ты мне нравишься.       Иш Уне останавливается, но лишь на мгновение прекратив попытку отстирать кровь. А после, что-то для себя решив, вернулась к стирке, бросив незаинтересованное:       — Хорошо, приму к сведению.       И Кинич чувствует себя одновременно и благословенным, и проклятым.