Режиссёрская версия

Проснуться между Александрами ещё совсем недавно показалось бы Мише невероятной, фантастической дикостью, а то и кошмарно пидорским сном, но из всего, что случилось за последние несколько дней, это оказалось самым… нормальным, что ли. И уж точно — самым приятным. Режиссёр прижимался к Мише сзади и расслабленно поглаживал его по боку и животу горячей лапищей, а Ренегат… А Ренегат замер, как лось в свете фар стремительно приближающейся фуры, под Мишиной рукой, которой тот как-то совершенно естественно, особо даже не задумавшись, обнял его за шею, и таращился на Мишино лицо круглыми немигающими глазами. — С… Санёк, — тихонько позвал Миша. — Ты чё?.. — Кстати, — оживился вдруг Устюгов, приподнимаясь на локте и через Мишино плечо подмигивая оцепеневшему Ренегату, — Миша, ты же можешь загадать желание! — А?.. — Миша развернулся к нему, непонимающе хлопая глазами. Рука его соскользнула с шеи Ренегата, и тот громко сглотнул. — Говорю, желание загадывай, между Санями лежишь. Загадывай, а мы исполним, — и, не стирая с губ ухмылочки и хитро косясь на Ренегата, поцеловал Мишу в мягкие приоткрытые губы, прошёлся по его телу ладонью от шеи вниз, задержавшись, чтоб очертить пальцем анархию на груди и заодно погладить сосок, и закончил деликатным пожатием Мишиного члена — доброе утро, здравствуйте. Миша, застигнутый врасплох, непроизвольно ответил на приветствие, потянулся к нему всем собой, подставляясь под ласковую бесцеремонную руку и настойчивые губы, даже глаза закрыл — и тут Ренегат кубарем скатился с кровати и рванул в ванную. От грохота захлопнувшейся за ним двери нежно звякнули подвески на люстре. Миша вывернулся из рук Устюгова и рывком сел. — Санёк, ё-моё, ты куда?.. — Да природа человека позвала, сейчас вернётся, — усмехнулся Устюгов и предпринял попытку снова опрокинуть Мишу на подушки, но тот отпихнул его. — Да подожди ты! — Он напряжённо вслушался в звуки из ванной, но ничего не разобрал, кроме шума воды. — Чё он рванул, как… этот самый… Нормально же всё было. — Он сердито уставился на Устюгова. — Это ты, блин, хорош, конечно, устроил тут, ё-моё… — Ну, ну, что я устроил? — Устюгов заинтересованно заглядывал Мише в лицо, между делом поглаживая его по внутренней стороне ляжки. — Я же совершенно ничего такого… — Да вот это! — Миша ткнул в руку Устюгова пальцем, но скидывать её не спешил, наоборот, поёрзал, пошире раздвигая ноги и позволяя ему подобраться поближе к заповедным местам. — Так ты же сам говоришь — всё было нормально, — Устюгов поглаживал большим пальцем нежную кожу в паховой складочке, игнорируя Мишины тонкие намёки и плохо скрытый интерес к происходящему. — Так мне-то да, — Миша вздохнул. — А Санёк вот… Может, он это, уйдёт сейчас?.. Устюгов сделал вид, что раздумывает. Рука его замерла, и Миша невольно тоже замер, даже дыхание задержал. — Ну, уйдёт — значит, уйдёт, большой мальчик, ему самому решать, — наконец произнёс Устюгов, и прежде чем Миша, возмущённый таким равнодушием, успел что-то сказать, опрокинул его на постель, прижался губами к его губам, большой горячей ладонью мягко сжал яйца, а потом обхватил привставший член и лениво, но уверенно провёл вверх-вниз по стволу несколько раз. Миша ахнул ему в рот, замер и на мгновение обмяк, но тут же завозился, отпихивая Устюгова, разорвал поцелуй, напоследок мстительно куснув за нижнюю губу. Снова сел, потянулся за подушкой и прикрылся ей, для надёжности придерживая ещё и обеими руками, сердито уставился на Устюгова: — Слышишь?! Тот со вздохом растянулся на спине, закинув руку за голову, и, второй рукой рассеянно поглаживая себя по груди, вкрадчиво заговорил: — Вот ты, Миша, умный, начитанный, политически грамотный человек… Наверняка знаешь о теории стакана воды Коллонтай, да? Ну конечно, как иначе. И вот, допустим, если человек не хочет пить, ты же не станешь ему насильно в горло вливать, правда? — Да хочет он, — буркнул Миша и вдруг резко развернулся к Устюгову, сверкая глазами. — Вот что ты, ё-моё, опять, а?! Коллонтай твоя — ебанутая, понимаешь, да?! Это, когда все со всеми взяли и перееблись, просто потому что захотелось, это… Неправильно, ё-моё, это ж как собаки, получается, а мы люди, понимаешь, лю-ди! Надо, чтоб были хоть какие-то, эти, как их, блядь… Ну, чувства!.. — Какой ты старомодный, — умилился Устюгов и едва успел поднять руку, чтоб заслониться от полетевшей в него подушки. — Ну всё, всё, Миш. Так, значит, у тебя к Александру эти, как их, блядь… Чувства? Какие же, интересно? Жалость? — Да чё сразу жалость, почему жалость?! — снова взвился Миша. — Какие надо чувства! Те самые! — О как. И давно? — Давно! С вечера! Чё ты скалишься, ё-моё, думаешь, так не бывает? В жизни такое бывает, что всё твоё кино-домино отдыхает! И вообще, если б я раньше знал, может… — Он осёкся, но продолжал сверлить Устюгова сердитым взглядом из-под нахмуренных бровей, разрумянившийся от избытка чувств так, что даже кончик носа покраснел. — А ко мне, Миш? Ко мне у тебя есть эти, как их… Миша опустил глаза, сосредоточенно поскрёб ногтем невидимое пятнышко на простыне и наконец неохотно выдал: — Да вы мне оба нравитесь. И не ржи! Хорош ржать, блин, у меня такое вообще первый раз в жизни, ё-моё! И на Саню хватит гнать, он… Он знаешь сколько лет со мной, полжизни, понимаешь? Он верный и… И всегда со мной, и в театр со мной, и… Устюгов изобразил на лице задумчивость и кивнул: — Да, помню, ты рассказывал, как он всё прощался и не уходил, как тот еврей из анекдота. — Он не еврей, он молдованин! — вознегодовал Миша. — Да хоть бы и чукча, ё-моё! Хорош гнать на моего Саню, он… Мой! И мне всё нравится, самый лучший Саня, понимаешь, да? И чувства у меня какие надо к нему, понял? — То есть дашь ты ему не из жалости? — ухмыляясь, уточнил Устюгов. — Да! В смысле, нет! Как захочу, так и дам! — Волосы у Миши распушились, словно наэлектризованные внутренним напряжением, глаза блестели. — Ну и чего ты опять скалишься?! Устюгов, глядя мимо Миши с улыбкой во все зубы, похлопал ладонью по постели: — Слышал? Ну так чего стоишь, иди сюда. Миша повернулся в направлении его взгляда и захлопал глазами на Ренегата, который наконец соизволил появиться из ванной и стоял, так вцепившись в ручку двери, словно боялся грохнуться на пол, едва её отпустит. Щёки его были красными, как гранаты, глаза за стёклышками очков — влажными, тёмными и печальными, как лесное озеро под пасмурным небом, а трусы, как бы уравновешивая эту печаль, топорщились спереди жизнеутверждающей внушительной палаткой. — Мишка, — севшим голосом сказал он. — Ну что ты, Мишка, ну. Я никуда не уйду… Он с почти комичной поспешностью, словно боялся, что или Миша передумает, или его собственная решимость испарится, если промедлить ещё хоть долю секунды, преодолел расстояние до кровати и упал на неё рядом с Мишей. Его разрывало пополам между желанием голодно и хищно навалиться, подмять Мишу под себя, стиснуть, облапать, зацеловать — и робким неверием. Если бы Ренегат сохранил способность к связной речи, из него, наверное, полилось бы потоком что-нибудь про уста, как алая лента, или про глаза, которые ярчайшие звёзды попросили посиять вместо них на небосводе, но всё, что могли когда-либо сказать величайшие поэты, для него сконцентрировалось в одном слове: — Мишка, — он легко погладил пальцем Мишины брови, провёл по щеке влажной от волнения ладонью, пропустил между пальцев Мишины волосы, любуясь серебряным блеском, заглянул в глаза. — Мишка… И сорвался, начал беспорядочно и жадно гладить и тискать, что попадало под руку — плечи, руки, бока и ляжки, впился пальцами в спину, прижал Мишу к себе и замер, уткнувшись лицом ему в шею и тяжело дыша. — Да Саня, блядь, — сердито пропыхтел Миша. — Ну ты чего развёл тут, ё-моё… суету. Он запустил пятерню Ренегату в кудри на затылке, потянул, приподнимая его голову, и, вглядевшись в затуманившиеся дикие глаза, после секундной заминки поцеловал. Вышло совсем по-школьному — Ренегат не реагировал, только прерывисто выдохнул и чуть-чуть приоткрыл рот. — Да блин, ну... — Миша покрепче сгрёб его волосы в кулак и попробовал ещё раз, раздвигая неподвижные губы кончиком языка, и тут до Ренегата дошло вдруг, он начал отвечать — и уже не мог остановиться. Целовал, деликатно прикусывая мягкие губы, глубоко и напористо толкался языком в рот, отрывался на мгновение, чтобы оставить смазанный быстрый поцелуй на скуле, кончике носа, подбородке — и снова приникал к губам, упивался Мишиным дыханием, вкусом, всем Мишей — и никак не мог напиться вдоволь. Миша под ним совсем расплавился, стал податливый и горячий, льнул и подставлялся — запрокинул голову, когда Ренегат оторвался наконец от его губ и начал целовать шею, весь подался вперед и вверх, когда тот спустился ниже, обвёл кончиком языка контур анархии и втянул губами сосок, тихонько ёрзал, прижимаясь всем телом всё плотнее и настойчивей. Оба молчали, как партизаны, только дышали часто и шумно, до тех пор, пока Ренегат, потеряв на миг самообладание, не запечатлел на анархической груди нежный укус. Миша дёрнулся, стиснул бока Ренегата коленями и поддал задницей вверх, притёрся членом к его члену, и оба застонали. — Красиво, — одобрительно и не без уважения отметил Устюгов, о котором они совершенно забыли в своей горячечной возне. Он сложил пальцы рамкой видоискателя и через неё щурился на них, замерших и потерянно моргающих. Повторил: — Красиво. Как это там называется, в терцию?.. И картинка хороша. Не кадр — золото! Ренегат, нависнув над Мишей на прямых руках, открыл рот, будто собирался что-то сказать, но тут же закрыл и сделал вид, что пытается сдуть упавшие на лицо волосы. — Ну чё ты, Сань, ну, — выдохнул Миша, приподнимаясь на локтях. — А что я сказал такого? — Устюгов пожал плечами. — И правда ведь красиво. Эти губы твои, красные, будто землянику из горсти ел, волосы по подушке, глаза блестят, румянец полыхает. И Александр красивый мужик, вон какой… Большой, ручищи эти как у коновала, грива эта буйная — ну, молодой Будулай! — Саня, да хватит, ё-моё, — взмолился Миша, краснея ещё гуще и неосознанно ёрзая под Ренегатом. Устюгов картинно закатил глаза, вздохнул, пододвинулся поближе и, положив тяжёлую ладонь на шею Ренегату, долго, глубоко и обстоятельно поцеловал его над обалдевшим от такого поворота Мишей. Довольно ухмыльнулся, отвёл с лица оцепеневшего Ренегата прядь и заправил за ухо, погладил его по щеке: — Отличный мужик, когда не бубнишь. Миша наконец снова обрёл дар речи и громко возмутился: — Ты… Вы… Это чего вообще?.. А я?! — Да, Саша, а он? — поддержал внезапно Устюгов. — Я вообще поражаюсь твоей выдержке, не восхищаюсь, нет, но, честно говоря, я думал, ты через минуту обжиманий кончишь, а ты мало того, что демонстрируешь чудеса стойкости, так даже трусы до сих пор не снял! — Санёк, и правда, сними, а, — запинаясь от смущения, попросил вдруг Миша. — Ну… Это… Мешают, понимаешь, да?.. Он потянулся к резинке Ренегатовых трусов, подцепил её пальцем, осторожно и медленно, словно боялся спугнуть, сдвинул вниз. Ренегат рывком сел на пятки, прямой, как дорожная верста, между его раскинутых ног. Шумно набрал полную грудь воздуха и хрипло выдохнул: — А-ах-чки. — Чего?.. — переспросил Миша. — Очки, — повторил Ренегат уже более внятно, заморгал, и лицо его сделалось растерянным и беззащитным. — Куда они… — Да убрал я твои очки, сложил аккуратно на тумбочку, Саша, тебе и без них всё ведь прекрасно видно, — оборвал его Устюгов. — Вот, смотри, видно же? Нет? Ну, давай руку тогда, будем наощупь… — Мне видно, — пробормотал Ренегат, но не стал возражать и сопротивляться, когда Устюгов уже привычно повёл его руку вниз по Мишиному телу — шея, как башня из слоновой кости, перси, что лучше вина, живот — круглая чаша и большой, красивый, крепко стоящий хуй, вокруг которого Ренегат благоговейно сомкнул холодные от волнения пальцы. — Саня, ёбаный же нахуй, — умоляюще воззвал к нему Миша, разрушив высокую библейску поэзию момента. — Давай уже это самое, а?.. — Он вскинул бёдра, толкаясь в руку Ренегата, и тихонько добавил: — У меня яйца сейчас лопнут, ё-моё… — Да трахните вы уже звезду, товарищ артист второго плана, — поддержал Устюгов и накрыл пальцы Ренегата своей лапищей, заставляя его двинуть кулаком вверх-вниз по Мишиному члену. — Вон как звезде хочется, неужели не видно? Миша, тебе хочется? Скажи ему, Миша! Миша в ответ только едва слышно выматерился сквозь долгий стон и закинул длинную ногу Ренегату на плечо. И всё завертелось. Ускорилось, понеслось, замелькало фантастическими картинками, как на каком-то волшебном аттракционе, так, что голова шла кругом, замирало в груди и перехватывало дыхание. В шесть рук стащили с Ренегата трусы, и ему на мгновение показалось, что кровь брызнет из носу, когда Миша взял его член в руку и начал надрачивать. Сначала медленно, будто сомневался в том, что делает правильно, а потом всё уверенней и настойчивей. А потом ещё и полез целоваться, снова запустив пальцы Ренегату в волосы и требовательно притягивая его к себе. Устюгов, как фокусник, откуда-то извлёк смазку и сунул Ренегату в руку, и пока тот непонимающе смотрел на тюбик, Миша вновь откинулся на постель, его нога снова оказалась у Ренегата на плече, потом и вторая легла на другое плечо, и он нетерпеливо вильнул задницей: — Сань… Ну… Природа подсказать тут не могла, но помог вездесущий режиссёр: вскрыл тюбик, с которым Ренегат никак не мог справиться дрожащими пальцами, выдавил щедрую порцию смазки, направил руку Ренегата и негромко подбадривал: не спеши, ласково, осторожно, вот так, хорошо, Миша, хорошо же, да? Саша молодец, да, Миша? А Миша охал, стонал и извивался, кусал губы и подкидывал бёдра, насаживаясь на пальцы Ренегата, у которого не осталось к этому времени ни одной мысли в голове, кроме настойчиво бьющегося в такт сердцебиению “Мой. Мишка. Мой. Мой”. Ничего для него не существовало в этот миг, только Миша, его Мишка, большой, длинноногий, сильный и уязвимый, такой красивый со всеми своими татуировками и шрамами, с серебром в мягких растрепавшихся волосах, с яркими от его поцелуев губами, с лихорадочно блестящими тёмными глазами под выразительным изломом бровей, со всем этим идеальным в своём очевидном несовершенстве, мягким, отзывчивым телом, с гордо стоящим здоровенным крепким членом. Такой требовательный и бесхитростно-порочный, такой горячий и тесный, и… Ренегат зарычал и навалился на него, сложив пополам. Скользким от смазки членом ткнулся нетерпеливо раз, другой — и вошёл одним долгим сильным толчком. Миша под ним выгнулся, то ли взвыл, то ли застонал, вцепился ему в шею обеими руками, потянулся целоваться — жадно, кусаче, глубоко запуская язык в рот. — Тихо, тихо, не спеши, — негромко подал голос Устюгов, и Ренегат, уловив его слова сквозь оглушительный грохот пульса в голове, как-то сумел справиться с нестерпимым желанием отпустить себя, трахнуть как можно глубже, сильнее, быстрее. Он почти совсем замер, едва покачивая бёдрами, прерывисто дыша носом и до скрипа стиснув зубы. Устюгов погладил его по взмокшей спине, по каменным от напряжения плечам, убрал с лица влажные кудри, провёл пальцами по скуле. — Давай потихоньку, Саш, не спеши, некуда спешить, да? Миша, мы же не спешим, да? — Да ебите уже, — сердито простонал Миша, ёрзая под Ренегатом, пытаясь или насадиться поглубже самостоятельно, или разогнать его, заставить уже отмереть и двигаться активнее. — Чё ты, ё-мое… еле тыкаешься, ну Саня, ну… — Ну, Саня, ну давай, раз звезда требует, — усмехнулся Устюгов и вдруг от души, звонко, с размаху шлёпнул Ренегата по заднице. Тот вздрогнул, дёрнулся и с низким стоном въехал в Мишу по самые яйца. Миша потрясённо охнул и впился пальцами ему в предплечья, всем телом подался навстречу: — С-санёк... Тяжёлая режиссёрская ладонь легла Ренегату на ягодицу, погладила горящее после шлепка место, начала подталкивать, и он послушно задвигался в подсказанном размеренном ритме, забормотал, беспорядочно целуя Мишины брови, складочку на переносице, скулы и приоткрытые губы, ловя ртом отрывистые вздохи: — Так, Миша? Да? Так хорошо? Так, да? Миша в ответ только постанывал, зажмурившись и кусая губы, запрокидывал голову, подставляя под поцелуи горло, то запускал руки Ренегату в волосы, то вцеплялся в плечи, подмахивал, вскидывал бёдра, чтобы прижаться ещё плотнее. С подсказки вездесущего, мудрого и ласкового режиссёра они поменяли диспозицию — теперь Миша руками и ногами обнимал Ренегата, который почти лежал на нём всем своим солидным весом, и так было даже лучше — спокойней и медленней, но так близко и жарко, что Ренегату казалось, они сейчас сплавятся в одно целое, зверь с двумя спинами, или как там говорилось. Миша стонал всё громче и чаще, короткими “ах” на каждом выдохе, цеплялся за плечи и спину Ренегата, наверняка оставляя заметные следы, и хоть оба они были потные и разгорячённые, там, где его член тёрся, зажатый между их животами, было заметно влажнее. Ренегат и сам едва держался — давно уже, может, даже с самого начала, и в иное время кончил бы, наверное, почти сразу, как вставил, а то и раньше — когда Миша, его Мишка, впервые взял его член в руку, но сейчас… Как будто разум его хотел, чтобы это длилось ещё и ещё, чтобы не кончалось как можно дольше, а тело слушалось. Или как в юности по пьяни, когда превращаешься в трах-машину и можешь заниматься этим до мозолей, но никак не кончаешь — но сейчас не было того мучительного, тягостного чувства неудовлетворённости, а было только бесконечное восхитительное балансирование на грани, один крохотный шажок до вершины, и ещё один, и… — Шикарная она у тебя всё-таки, — раздался вдруг сзади голос Устюгова. Ренегат уже привык к его горячей ласковой ладони на своей спине — Устюгов всё это время поглаживал его, как разгорячённого коня, бормотал что-то похабно-ласковое, пару раз потянулся, чтобы урвать поцелуй у Миши и заодно не без удовольствия засосал и его, и Ренегат с лёгким удивлением понял, что не без удовольствия же отвечает. А сейчас Устюгов поглаживал его задницу, похлопывал и тискал, мял половинки — нагло и уверенно, как делал всё, но при этом достаточно деликатно, и в общем-то, это было не неприятно, а может даже, и… И тут ему прямо между ягодиц шлёпнулся холодный влажный сгусток. Устюгов забормотал “тихо-тихо-тихо, всё хорошо, давай, давай”, поглаживая и подталкивая, не позволяя остановиться и осмыслить. И он послушно продолжил. Да и не остановился бы и так, потому что Миша под ним стонал уже безостановочно и впивался пальцами в его плечи, и зубами — в шею и ключицы, и Ренегат даже подумал мимолётно, что будет походить на леопарда, но и плевать, потому что Миша… Мишка… — Белая, как фарфоровая сахарница, мягкая, и мышцы при этом вон как ходят, — бормотал тем временем Устюгов, тёплыми уверенными пальцами размазывая смазку между его ягодицами, поглаживая вход, легонько надавливая. — Да чего ты, Саша, ты вон как Мишку… А я тебя просто осторожненько, ласково всего-то одним пальцем, ну, может, двумя, ну чего ты, Саш, не-не-не, не останавливайся, Мише нужно, слышишь, какой вокал выдаёт? Ну, давай я чуть-чуть, вот так… Ренегат издал что-то среднее между стоном и воем и уткнулся лицом Мише в шею. — Сань, ты чего там?.. — выдохнул Миша. — Бля, да что… А-ах, блядь… — Всё нормально, Миша, работаем над сыгранностью, — глухо отозвался Устюгов и вероломно втиснул в задницу Ренегату второй палец. — Саш, ну ты же мне сейчас пальцы очком переломаешь, какой же тугой, а… Давай, хороший мой, вот так, ты в Мишку, я в тебя, синхронизируемся, вот так, да, молодец. Хорошо, Сашка? — Я сейчас кончу, — неожиданно чётко и громко объявил Миша слегка растерянным тоном — и действительно кончил, громко и бурно, вцепившись в Ренегата руками и ногами, сжимаясь вокруг его члена. И Ренегат тут же сорвался следом, догнал его в пару отчаянных глубоких толчков, и излился в сокрушающе мощном оргазме, лучшем, что случался у него с девяносто вось… шестого года. В первом и единственном таком в его жизни. — Ох, бля, — восхищённо выдохнул Устюгов, и вытащил пальцы из задницы Ренегата. Тот, обессиленный, лежал на Мише, едва дыша от пережитого потрясения. Устюгов притёрся между его ягодиц и через несколько энергичных движений членом по скользкой коже с довольным протяжным стоном кончил ему на крестец. Долго лежали в полном молчании — Миша посередине, между Александрами. Ренегат, лёжа на боку и подперев голову кулаком, не отрывал взгляда от Мишиного профиля. Миша широко распахнутыми глазами уставился в потолок. А Устюгов прикрыл лицо предплечьем, привольно растянувшись на спине, и, кажется, дремал с лёгкой улыбкой на губах. Наконец Миша громко вздохнул, потрогал красные растертые щёки и завозился, устраиваясь поудобнее. Покосился на Ренегата, неуверенно, кривовато улыбнулся ему — и тут же отвёл взгляд, сделав вид, что рассматривает старую царапину на тыльной стороне ладони. Устюгов сладко потянулся, зевнул, сонно моргая, и, пошарив на полу со своей стороны кровати, нащупал пачку сигарет и зажигалку. — О, как раз три осталось. И пепельницы нет, как раз в пачку будем стряхивать. Закурили и снова замолчали на какое-то время, пуская дым к стандартно неработающей сигнализации на потолке. — Так что, Миш, ты правда вот так, без рук?.. — нарушил тишину Устюгов. — Иди на хуй, — проворчал Миша, моментально краснея и затягиваясь с такой силой, что сигарета затрещала, как дрова в пионерском костре. — Да ладно тебе, — благодушно отозвался Устюгов. — Мне же интересно. Вот прямо так взял и кончил жо… — Да бля, Саня, ё-моё, — взвился Миша. — Чего у тебя вечно эти… вопросы какие-то ебанутые, а?! А если и да?! Ну, допустим, да, и что?! — Ну тогда какой молодец у нас Саша, получается, вот что. Саш, ты слышишь, какой ты герой-любовник? Ну что ты так засмущался, что даже под бородой видно, ты гордиться должен… Ай, Миша, да за что?! — За то, что пиздишь много, — сердито ответил Миша и ткнул его пальцем в рёбра ещё раз, для пущей убедительности. — Да я просто спросил, — миролюбиво сказал Устюгов и легонько толкнул его плечом. — Мне, может, приятно послушать, как тебе было приятно. Я же альтруист, Миш. — Пиздоболист ты, — подал голос Ренегат и стряхнул пепел в протянутую Мишей пустую пачку от сигарет. — Дичайший причём. — Ты меня вот сейчас в самое сердце, Саша, ранишь, может быть, — театрально обиделся Устюгов. — А чего это ты, кстати, лежишь в позе одалиски на ковре у султана? Тебе удобно вообще? Рука не затекла такой умище подпирать? — Потому что ты мне всю спину, — Ренегат на долю секунды запнулся, — обкончал. Видимо, из альтруистических побуждений. — Из гедонистических, — поправил его Устюгов. — Но, Саша, ты пойми — такая жопа, ты её сам-то видел вообще? Вот попробуй покрутись как-нибудь перед зеркалом, поиграй глютеусами максимусами своими, я тебе говорю, у тебя самого встанет, как в том анекдоте про “лежать, свои”, знаешь?.. Ренегат закашлялся, поперхнувшись дымом, замахал на Устюгова рукой с зажатой между пальцев сигаретой, будто окуривал ладаном зловредную нечисть. — Я тебя, вообще-то, трахнуть хотел, — доверительно сообщил Устюгов, и Ренегат, не переставая кашлять, вскочил и рванул в ванную. Зашумела вода, заглушив его судорожные звуки. Миша вздохнул и укоризнено посмотрел на Устюгова: — Сань, ну вот нахуя ты… — Ты зря переживаешь, Миша, — мягко оборвал его Устюгов. — Он привык уже, и я привык, ну, вот так мы общаемся. Сложилось так у нас, понимаешь? Не переживай, правда. Всё нормально. — Да?.. — Точно тебе говорю. Миш… А всё-таки… Реально, без рук, жопой? — Да Саня, ё-моё, — отчаянно взвыл Миша, потёр лицо ладонями и уставился на Устюгова из-под сердито нахмуренных бровей. — Достал уже, понимаешь, да?! — И как?.. — Замечательно! — огрызнулся Миша и после секундной паузы, смягчившись, признался чуть дрогнувшим голосом: — Я даже не знал, что такое, ну… Возможно. Что так бывает. Мне вообще охуенно было, правда! Не только потому что… А вообще, в целом, понимаешь, да? А Саня вот… — И приуныл. — Миша, поверь мне, Сане было охуенней всех, — заверил Устюгов, пододвигаясь ближе и поглаживая его по ляжке. — Ну, как минимум так же охуенно, как тебе. И даже ещё чуть-чуть охуенней моими стараниями. — Он ухмыльнулся, и Миша фыркнул в ответ на эту ослепительно самоуверенную ухмылку, повеселел, накрыл руку Устюгова своей и переплёл с ним пальцы. — Не знаю, я просто чё-то подумал, может, он хотел, чтобы мы с ним… Ну, без посторонних, это не в смысле, что ты посторонний, а просто, как бы, вдвоём, понимаешь?.. — Понимаю. Только он бы в жизни не решился. Мишаня, он по тебе сохнет с девяносто восьмого… — Шестого, — автоматически поправил Миша. — Тем более! С девяносто шестого года, Миша, и что? И ничего! — Он пожевал губами, подбирая слова. — Вот ты знаешь, что такое director’s cut? Режиссёрская версия в переводе. Это как бы то же кино, но с нюансами, которые при монтаже вырезают. Так что можешь считать, что у нас тут режиссёрская версия случилась. Расширенная и углубленная. А вообще, можно сказать, оказал Александру неоценимую товарищескую помощь, придал импульс к действию, раскрыл потенциал… — Ага, и жопу заодно развальцевал, — хмыкнул Миша. — Нормальная такая режиссёрская версия, ё-моё. — Это очень неизящная и крайне неточная формулировка. Всего два пальца-то… — Твоих, Саня, два твоих пальца, — Миша обхватил эти самые пальцы и воздел руку Устюгова вверх, демонстрируя ему же. — Ты их сам-то видел, ё-моё?! — Ну, ты, вроде, не жаловался, — резонно заметил тот. — Я не успел, — буркнул Миша. Дверь ванной распахнулась, и Ренегат, свежий и розовый, как спелый персик в каплях росы, с зачёсанными назад мокрыми волосами, в белом полотенце на чреслах, громко и бодро объявил: — Не знаю, как вы, господа артисты, а я дико голоден, например. Есть два варианта решить эту проблему: заказать в номер или… — Предлагаю “или”, — не дал ему договорить Устюгов. — Потому что в случае “заказать” есть два варианта: мы приляжем на кровать, ожидая заказ, и как-то незаметно для себя снова начнём еба… Ренегат остановил его жестом. Миша фыркнул в ладонь, не выдержал и заржал в голос. Ренегат, ласково щурясь на него, подождал, пока приступ смеха закончится, и сказал: — При всех моих сложных чувствах к этому типу и расхождении с ним во мнениях по куче вопросов, тут я склонен с ним согласиться. Так что предлагаю всем поднять жопы, привести себя в какой-никакой порядок и пойти уже пожрать в ресторан, как приличные люди. Так и поступили. Ели со зверским аппетитом, не прерываясь даже на подначки. Когда Миша, развалившись на стуле, блаженно отдувался в ожидании десерта, Устюгов наклонился к нему и вполголоса вкрадчиво спросил в самое ухо: — Миш, а можно, я его в следующий раз всё же трахну?.. Миша моментально подобрался, завертел головой, оглядываясь, но за ближайшими столиками не было ни души. — Ты совсем охуел, Саня, что ли, ё-моё, — зашипел он. — И вообще, чего ты у меня-то спрашиваешь, у него спрашивай, он что, крепостной, что ли? Он как бы не моя собственность!.. Устюгов задумчиво посмотрел на Ренегата: тот застыл статуей, занеся вилку и нож над недоеденным стейком, ничего не слыша и не видя вокруг, прилипнув взглядом к Мише, к его шее, где чуть выше ворота футболки расцветало тёмное пятно свежего засоса. — Нет, Миш, похоже, как раз твоя. С девяносто шестого года.