Не факт

Пытка семейным ужином, к счастью, закончилась раньше, чем опустела бутылка вина. Хелена повела детей готовиться ко сну, — каждый из маленьких Леонтяну послушно поцеловал дорого папочку в щёку и пожелал ему доброй ночи, — домработница звенела тарелками, убирая со стола, и Алекс, с облегчением на душе и приятной тяжестью в желудке, прихватив недопитое вино, направился в гостиную. Он пристроил бутылку и бокал на низкий столик, снял и аккуратно положил рядом очки и откинулся на спинку дивана, потирая лицо ладонями. Пошла вторая неделя дома, и внутри у него уже начала взводиться пружина раздражения и скуки. Видит Мадонна, он души не чаял в детишках и искренне ценил свою прекрасную во всех отношениях жену, безгранично уважал её родителей и был благодарен небесам за семью, дом и возможность в него возвращаться, но… Но… Он глубоко вздохнул, снова нацепил очки и потянулся за макбуком. Надкусанное яблоко на экране загрузки показалось ему немым упрёком в его грешках, и совершённых, и тех, что существовали только в его мыслях и мучительных горячих фантазиях, — и тут же кольнуло что-то чуть ниже рёбер, болезненно шевельнулось, разлилось изжогой и наполнило горечью рот. Стоило бы проверить ливер, он уже не мальчик и отнюдь не аскет, и тело с каждым годом всё настойчивей напоминало ему об этом — но каждый раз, возвращаясь домой, он забывал об этом и раздражался, когда жена предлагала назначить визит к врачу. Со временем она перестала напоминать, видимо, окончательно уверившись, что это равносильно беседе с пересохшим колодцем — в лучшем случае ответом будет невнятное эхо. Пока компьютер загружался, Алекс налил себе вина, выпил одним глотком, не почувствовав ничего, кроме кислоты. Безошибочный признак подступающей тоски — еда и вино теряли вкус, а дом становился тесным, будто стены медленно сдвигались понемногу каждый день, стискивая его большое тело, не давая вдохнуть полной грудью, удушая белизной стен и золотом декора. Голоса из детской затихли, прислуга закончила с уборкой, и тишину сумрачной гостиной нарушали только сверчки за открытой дверью на террасу и далёкий городской шум. Ветерок надувал органзу штор призрачным мерцающим парусом, легонько шевелил золотые кисти на подхватах портьер. Алекс не стал зажигать верхний свет, ему хватало подсветки над каминной полке и голубоватого свечения экрана. Он пристроил мак на коленях, сел поудобнее, подтянув подушку под локоть, и включил видео. Проклятое сердце на первых же кадрах отбило несколько тактов бешеной тарантеллы, и Алекс, едва не сбив бутылку на пол, поспешно потянулся за бокалом. Медленными глотками выцедил остатки, закрыв глаза и глубоко дыша через нос, и снова запустил видео. Она, она… Она сияла. Только после сета, с блестящим от пота лицом, с возбуждённо-хмельным блеском в широко распахнутых глазах под безупречными, небесным маэстро вычерченными дугами бровей. Полосатая блуза распахнулась до нижнего предела приличного, и ни прыгающая в руке фаната паршивая камера телефона, ни расфокус не мешали Алексу видеть, как скатываются мелкие бусинки пота по гладкой коже, прокладывают головокружительный путь в мягкую темноту ложбинки между грудей, не стеснённых бельём. Волосы её лежали буйными беспорядочными локонами, липли к влажному лицу, лезли в глаза, и Алекс знал, что сейчас мимолётная морщинка неудовольствия прорежет её переносицу, и рука, крупная, с сильными пальцами, взметнётся к лицу, чтобы очаровательно бесхитростным жестом — мизинец и безымянный — убрать мешающую прядь. Она была прекрасна. Она была невыносима — и Алекс вспомнил, как на этой пресс-конференции ненавидел её и обожал всем своим существом, всю её, от мягкого кончика поцелованного солнцем, блестящего носа до неровно обкусанных ногтей, от кончиков пушистых, тёмных с проблесками серебра волос до крепких щиколоток босых ног, помеченных никогда не сходящими царапинами и синяками. Она громко возмутилась предложенной водой и потребовала пива, и бокал, и потянулась за сигаретами — Алекс видел, как ухмылялись, откровенно развлекаясь устроенным ей шоу, многие в тесном зальчике, но знал: как только она сожмёт фильтр сигареты губами, к ней сразу потянутся десятки рук с зажигалками. Сам он стоял слишком далеко, чтобы поделиться огоньком, и, хоть ничего не мог поделать с короткой жгучей вспышкой ревности, великодушно решил, что простит счастливца, которого она выбрала — наклонилась к нему через стол, наверняка подарив ему на память шикарный вид в глубоком вырезе расстёгнутой блузы, обхватила его руку обеими ладонями и подкурила. И продолжила, выдыхая дым через уголок яркого влажного рта, держа руку с сигаретой на отлёте совершенно лишённым кокетства и оттого почему-то особенно волнующим образом. На пару секунд в кадре мелькнул сам Алекс — вполоборота со спины, массивная фигура, мощные плечи, буйная грива тёмных волос и тусклый блеск металлической оправы. Ему всегда было неловко видеть себя рядом с ней на фотографиях и видео — казалось, он чем-то вот-вот выдаст себя, все свои тяжёлые, горячие мысли, все загнанные глубоко внутрь желания, всю безнадёжность и тоску. Но конечно же, ничего этого не было — был смирный, рассудительный здоровяк с гитарой, верный друг, прекрасный музыкант, видный мужчина. А она… Она сияла, да. И наслаждалась своим сиянием, подогретая недавним выступлением и алкоголем, и Алекс сам уже в какой-то момент не мог бы сказать, развлекается ли она в своей обычной жестоко-безобидной детской манере, потешаясь над журналистами, или говорит серьёзно, насколько это возможно в её состоянии.. На вопрос о впечатлениях от фестиваля она зарядила чудовищно безграмотную, больше похожую на пересказ фантазийного романа, лекцию о Стране Басков, смешав в рагу из обрывков фактов и собственных додумок всё подряд — и Франко, и Гернику, и иберов, и почему-то канадских индейцев-китобоев, и, наконец, Римскую империю — и на этом моменте палец её нацелился на Алекса, и она громко возвестила: — Вот он, кстати, почти баск! Да! Румынский граф, как этот, как его — Дракула. Румыны же, племя… Даки, понимаешь? — Виджей местного музыкального канала кивнул, хотя очевидно не понял ни черта — гладкий и нарядный в своих стильных шмотках, он рядом с ней смотрелся пластиковым манекеном, и сходства добавлял его потерянный, бессмысленный взгляд. — Так вот, даки, ну, фракийцы, получается… Каким образом даки стали вдруг родственниками басков, а Алекс — графом, не понимал никто, да и не имело это никакого значения. Она могла нести любую чушь, но то, как она горела, какой была живой, её жесты, её подвижные брови, глубокий хрипловатый голос и яркие, как тёмные звёзды, глаза… Тогда к Алексу сквозь толпу протиснулся Якоб и негромко намекнул, что пора сворачивать шоу, и… — Дорогой, дети уснули. Алекс захлопнул крышку ноутбука. Ладони моментально взмокли — какого чёрта, он же не делал ничего… Хелена стояла в дверном проёме, изящная, как интерьерная статуэтка, чуть выставив вперёд ногу, чтобы чёрный шёлк халата стекал, разделяясь в вырезе на два блестящих водопада, по гладкому белому бедру. Тонкие пальцы с лакированными ногтями, похожими в полутьме на блестящие капли крови, сжимали ножку бокала. Он порадовался, что не может разглядеть выражение её лица. — Да? О. — Он осторожно, как взрывчатку, положил ноут на столик и откашлялся, но голос всё равно поддавал обличающей его хрипотцы. — Я… Милая, я чуть попозже… Ещё немного посижу тут, пока… — Он замешкался, лихорадочно изобретая оправдание, не говорить же, что дурацкое видео, снятое на трясущуюся камеру, привело его в такое возбуждение, что он просто не мог себе позволить сейчас подняться и явить его возлюбленной супруге. — Пока не подействует обезболивающее. — Обезболивающее, — без вопроса произнесла жена. — Спина. Я же говорил, помнишь — в туре сорвал спину, ты же знаешь, малышка, давние проблемы, и тут сверху… — Да, да, — Хелена пожала плечами — лёгкое равнодушное движение — и глотнула из бокала. — Ну, что ж… Бедный мой. Как же тебя угораздило. И бросила через плечо, уже уходя: — Доброй ночи, дорогой. В её голосе было не больше чувства, чем в автоответчике. Алекс смотрел в её спину, чувствуя себя мерзавцем. Как же его угораздило?.. Когда он так влип? О, он знал ответ: в тот самый момент, когда в душном прокуренном клубе впервые увидел её. Он был слегка накурен и нетрезв и предусмотрительно снял очки, чтобы не разбить и не потерять, и спрятал в застёгнутый на молнию внутренний карман ветровки. Дым тяжёлыми пластами стелился под низким потолком, звук был паршивей некуда, но близорукость смягчала неприглядное, и Алексу нравилось всё это — и потная орущая толпа, и хрипящие колонки, и свет, который мог бы вызвать приступ у эпилептика. Без очков всё виделось размытым и мягким, почти ласковым, и голова кружилась будто бы не от духоты и выпитого, а от необъяснимого чувства единения и причастности к чему-то… К чему — он понял, когда взглянул на сцену и замер, поражённый, как молнией с небес, увиденным — метеором мечущимся по тесной сцене бесноватым ангелом с гривой растрёпанных волос, в полосатой то ли шутовской, то ли карикатурной арестантской робе. С того самого первого момента он сердцем почувствовал, что обречён, что судьба только что взяла его за руку и вывела на путь, по которому он пойдёт до конца и с которого не сможет свернуть никогда, никогда… Он протиснулся в первый ряд и столпом застыл у сцены, не в силах отвести глаз, в которых вскипали помимо его воли слёзы. Он улыбался, как деревенский придурок, а слезы по одной выкатывались из его глаз и медленно ползли по щекам. И, видит всемогущий господь, ни травка, ни алкоголь тут были ни при чём. В душе у него звучал ангельский хор, и каждый из ангелов пел её голосом. Микела Амаро была тогда сумасшедшей панкушкой, известной в сомнительных ночных клубах, но если бы спросили Алекса — он уже тогда поспорил бы на свою правую руку, что эта тощая большеглазая девчонка с плохими зубами и несносным характером будеть сиять ярче, чем Патти, Дженис, Дебби… И — для него уж точно — все они вместе взятые. Он увидел её и всем своим существом понял, что не перенесёт боли от невозможности видеть её постоянно, каждый день, и он пошёл за ней, взрослый мужчина, по собственной воле, и готов был идти хоть на край света. Из всех решений, принятых им за всю жизнь, самым твёрдым и трезвым было это, принятое в прокуренном подвальном клубе после косяка и нескольких банок пива. Мика, как называли её близкие, позволила ему быть рядом. Он был благодарен, прекрасно понимая, что на самом деле более чем достоин — он был прекрасным гитаристом, верным другом и ничего не просил взамен на свою верность и обожание. Да и что бы он мог просить? Она видела в нём музыканта, товарища, единомышленника и коллегу, и, кажется, ей даже в голову не приходило, что он каждый раз умирает внутри, когда она с интересом, с каким никогда не смотрела на него, смотрит сквозь него на какого-нибудь белозубого загорелого павлина, распустившего перед ней свой хвост. Алекс был терпелив. Он знал. что либо Мика сама потеряет к ним интерес — она не любила пустышек, которыми претенденты на её благосклонность оказывались очень часто, — либо сами они отваливали, не в силах долго выносить её буйную натуру, раньше, чем им удавалось заполучить от неё желаемое. К тому же, несмотря на весь свой эпатаж, на провокационный образ, она была по-детски наивной — и невинной — в некоторых сферах. К тайной радости и глубоко запрятанной горечи Алекса, который, хоть и готов был ждать своего часа сколь угодно долго, всё же был не железным, а обыкновенным живым мужчиной из плоти и крови. И, господи, как кипела в нём эта кровь, когда Мика рыдала, спрятав лицо у него на груди, после расставания с белобрысой сучкой. Андреа Принц — даже само имя в сочетании с внешностью здоровой крестьянской девки вызывало у человека с приличным образованием и каким-никаким вкусом тонкую усмешку. Алекс долго не мог понять, как эти две совершенно разные, но одинаково взбалмошные и своенравные девицы продержались вместе. Они ссорились так, что ему хотелось плеснуть в них водой из ведра, разлить, как дерущихся кошек, пока они не повыцарапывали друг другу глаза. Они могли сцепиться из-за пустякового расхождения во мнениях по поводу музыки, или текстов, или просто потому что пришло время новой ссоры — искрили и шипели, и остывали быстро, как опущенная в воду раскалённая подкова, мирились — и цикл повторялся бессчётное количество раз. Но они любили друг друга, это было очевидно любому — странной, не сестринской и не дружеской любовью. Алекс иногда подозревал, что они спят друг с другом, и в моменты этих размышлений воображение услужливо разворачивало перед ним иллюстрации, достаточно красочные и детальные, чтобы скрасить одинокую ночку-другую. Да, чёрт возьми, он был живой мужчина, и кто бы на его месте… В общем, в конце концов Энди однажды решила больше не мириться, а Мика, осознав конечность этого расставания, рыдала у него на груди, и он, изнемогая от нежности и жалости, которые ни в коем случае нельзя было показать, гладил её по тёмным кудрям, в которых поблёскивало редкое серебро, не решаясь обнять за плечи и крепко прижать к себе, стиснуть это мягкое, горячее тело, сплавиться с ней в одно целое. — Ах, Але, что же мне делать, она предала меня, бросила, понимаешь?.. — глухо бормотала она между всхлипами, и он, невесомо касаясь вздрагивающего плеча то ли в похлопывании, то ли в поглаживании, повторял снова и снова: — Я здесь, я с тобой, я буду рядом. Я здесь, я с тобой, я не уйду. Предательницу вспоминали нечасто. Но каждый раз, когда жадные до эмоций журналисты упоминали её имя на интервью, Мика взрывалась — к удовлетворению стервятников с микрофонами и блокнотами и к Алексову расстройству. Он готов был надвое разорвать тех. кто причинял его королеве боль, и дико страдал от невозможности это сделать. На предательницу это желание не распространялось — он всё же был мужчиной и не пал бы до сведения счетов за разбитое сердце своей звезды с женщиной, которая когда-то была ей дорога. Он просто принимал иногда удар стихии и успокаивал Мику, которая в сердцах кричала, что предательница связалась не с теми людьми, что эти её калабрийцы с мордами убийц до добра её не доведут и прочее, и так далее — а потом снова рыдала ему в плечо, а он неловко и неумело утешал её. Олег не причинял Мике боли, и Алекс был, по правде сказать, даже рад, что тот появился в её жизни. Он понимал, что неизбежен момент, когда рядом с Микой будет её мужчина, и, коль так уж вышло, что он сам не мог быть мужем при этой женщине, то надеялся, что избранник Мики хотя бы не окажется подлецом. Подлецом Олега не смог бы назвать никто. Русский инженер, основательный и серьёзный, приземлённый и спокойный, с характером ровным и душой широкой, как русская степь, он сделал то, чего до него не удавалось совершить никому — привнёс в жизнь Мики упорядоченность и опору. “Как за каменной стеной”, говорили о таких мужьях в России, и Алекс видел: если Мика снова сорвётся и начнёт падать, теперь у неё есть её каменная стена, о которую она сможет опереться и сохранить равновесие. Алекс, обратив ещё часть своего многострадального сердца в камень, одобрил Олега, и тот ответил ему тем же. У них не было особенно много общих тем, но парадоксальным образом всегда находилось о чём поговорить за бокалом вина. Единственное, что смущало Алекса в Олеге, он едва не озвучил, будучи в лёгком хмелю: — А ты знаешь, что дико похож на одного человека… — начал было он, но, вовремя прикусив язык, не стал болтать чуши о поразительном, почти родственном сходстве мужа Мики и её бывшей подруги-предательницы, вместо этого придумав себе несуществующего семиюродного родственника, как две капли воды якобы похожего на Олега. Да и какая разница, кто на кого походит лицом — выбирая своих из миллионов людей, мы редко руководствуемся разумом и ещё реже видим истину. Так рассудил для себя Алекс и закрыл этот вопрос раз и навсегда. Мика расцвела — Олег ли был тому причиной или же просто она естественным путём повзрослела, трудно сказать. Раньше она была лесным пожаром, взрывом, стихийным бедствием — теперь же огонь никуда не делся, но мягко, ровно горел под тонкой плёнкой вулканического пепла, та же стихия, только более мощная и спокойная, сдержанная, но всё так же способная спалить дотла. Алекс иногда думал, как оно будет, если этот вулкан проснётся, и какая-то часть его души жаждала этого, а другая — страшилась и надеялась, что этого не произойдёт никогда. Внутренний ровный огонь, горевший внутри у Мики, привлекал к ней куда больше людей, чем безумное неконтролируемое пламя её эпатажной юности. Она стала тоньше, глубже и… Сексуальней? Алексу странно и неловко было думать о ней так, но да — в томных позах, в глубоком голосе, в движениях, которые были то ли идеально выверенными, то ли шли от её природы, наконец раскрывшейся и показавшей себя во всём великолепии — о, сколько в ней было теперь секса, не пошлого, обывательского, предназначенного для рождения детей, а тёмной и притягательной, странной, декадентской чувственности. Неудивительно, что на тонкий аромат всего этого притянулся он — один из тех павлинов, которые пытались очаровать Мику ещё в юности. Но те, из давних лет, в сравнении с этим были просто ощипанными петушками. Как он сумел нащупать слабое место Мики, которая призналась однажды Алексу, что девчонкой мечтала стать актрисой — хороший вопрос. Нет, разумеется, кто из девочек не представлял себя хоть раз на экране кино или на сцене театра, но для Мики это было куда серьёзней легкомысленной детской мечты. И режиссёр, почуяв, как акула чует кровь, сделал бросок и вцепился в самое нежное и уязвимое. Он был тёзкой Алекса и, какая ирония, русским. Как и Олег — но на этом общее между ними заканчивалось, Александр — Мика сразу же начала звать его Сандро, чтобы, как она со смехом поясняла, “вы оба не бежали ко мне, когда я зову” — был в своём роде отражением Олега в кривом зеркале. Он был легкомысленным хитрым типом, по-жульнически обаятельным, да ещё хорош собой, да с неплохо подвешенным языком. Мёд в уши про волшебную вселенную театра да прогулка на мотоцикле — мог ли Алекс подумать, что Мика, умная, сложная, своевольная Мика, поведётся на такую дешёвку? Оставалось надеяться, что чары скоро спадут, раньше, чем её отношения с театральным пижоном перерастут из рабочих и приятельских с капелькой безобидного флирта во что-то, что станет причиной разбитого сердца Мики. Алекс не горел желанием учавствовать во всей этой театральной авантюре, но Мика так заглядывала ему в лицо из-под своих трагически заломленных идеальных бровей, так убедительно рассказывала о непременном успехе, что он, разумеется, сдался. Алекс встретился с режиссёром наедине в баре гостиницы, где тот остановился. — Болгарин? — спросил режиссёр, когда Алекс представился, крепко, до хруста костяшек, сжимая его протянутую ладонь. — Румын, — холодно ответил Алекс, возвращая рукопожатие с той же силой. — Да какая разница, — пожал плечами режиссёр с тонкой ухмылкой и подвинул к нему стакан. — Миша просила, чтобы тебе подыскали роль, ты знаешь? — Вот как. — Вот так, да. Очень убедительно просила. — Ухмылка на красивом большеносом лице стала шире, и Алексу захотелось стереть её хоть как-нибудь, едким словом, а может, даже и кулаком. Он приложился к выпивке и впился взглядом в режиссёра. — И что же ты ей ответил на эту просьбу? — Ну разумеется, пообещал, что мы что-нибудь непременно придумаем. Когда такая женщина просит, да ещё так просит, сам понимаешь… — У этой женщины есть муж, — тяжело сказал Алекс. Внутри у него заныла дребезжащая струна, отдаваясь болью в виске. Режиссёр пожевал губами и хмыкнул. — Муж. И что за тип этот счастливчик? — Он прекрасный человек. — Стоило сказать “не суй свой внушительный нос в это, ты, самовлюблённый хлыщ”, но Алекса прорвало. — Мы с ним дружим. Он мне доверяет, как брату. Он… возил нас с Микой в Терме ди Сатурния. Режиссёр вдруг расхохотался, запрокидывая голову и демонстрируя безупречный зубной ряд. — Приятель, не обижайся, но этот прекрасный человек держит тебя или за евнуха, или за дурака. Он говорил по-английски, бегло и уверенно, но с чудовищным акцентом, почти карикатурным, как у злых русских во второсортном американском кино, и это его “приятель”, “buddy”, изуродованное, огрублённое до неприличия тяжёлым русским выговором, обожгло Алекса, как пощёчина наотмашь — даже голова непроизвольно дёрнулась. О, эта поездка в термы… Алекс берёг воспоминание о ней, как раковина за плотно сомкнутыми створками хранит драгоценную жемчужину, и вот сейчас распахнулся настежь и позволил прикоснуться к сокровенному тому, кто менее всего был этого достоин. Мика тогда только вышла из очередного срыва — реабилитационная клиника была с возмущением отвергнута, и после долгого домашнего заточения, с приходящим врачом, капельницами, сиделкой, диетой и строгим постельным режимом, она явилась на свет истаявшая и апатичная. Алекс, который приходил к ним в дом и иногда, в хорошие дни, сидел у её постели, пытаясь растормошить её несмешными байками и рассказами, как у группы идут дела и как все ждут её скорейшего возвращения на сцену, терзался адскими муками от желания взять её бледную руку в свои ладони, погладить по косточке у запястья, поцеловать каждый палец — и от совершенной невозможности, непозволительности этого здесь и сейчас. Олег забронировал на неделю номер в Сатурнии, категорически отказавшись выпускать жену на сцену, пока она не придёт хоть немного в себя после “болезни” — именно так он называл подобные периоды в жизни Мики, и это добавляло ему в глазах Алекса порядочно очков. Сам Олег поехать не мог — неожиданная командировка в Санкт-Петербург сорвала планы на отпуск, и так вышло, что Алексу было доверено величайшее сокровище и важнейшая миссия. — Присмотри там за ней, — доверительно попросил Олег, сжимая его плечо. Глумливый внутренний голос упражнялся в остроумии, пока Олег вёз их на место — Алекс на переднем сиденье, Мика, полулёжа, тусклым взглядом глядя на тосканские пейзажи, пролетающие за окном, — на заднем. Он говорил, этот голос, что Алексу сейчас предстоит основательная проверка на дрессировку, как служебной собаке, перед которой положили кровавый свежий стейк, и его ни в коем случае нельзя тронуть. Эта недельная сладкая пытка стоила того. О, он оказался отлично вышколенным сторожевым псом, и Олег мог спокойно заниматься делами, пока Алекс внушительной тенью ходил за его супругой, охраняя её от необдуманных поступков и ненадёжных людей. Он ещё долго засыпал с воспоминанием, как в горячем бассейне Мика поворачивается к нему спиной и просит размять ей плечи, и он откидывает мокрые пряди с её шеи и смыкает вокруг неё руки, и тут же расцепляет замок, неловко обращает всё в шутку и скользит, едва касаясь, скользит пальцами по гладкой коже в мелких бисеринках влаги, дрожа от нежности, пока голос Мики не возвращает его в себя: “Да сильнее давай, ты чего…” Мика вернулась на сцену - не на ту, на которой Алекс столько лет стоял о левую руку от неё. На проклятую дважды и трижды сцену театра. Алекс, как человек с университетским образованием и широкими взглядами, мог многое понять, но на родине оперы, великого искусства с многовековой традицией, заниматься этим шутовством?.. Сколько угодно можно навешивать красивые ярлыки на то, чем он вынужден был теперь заниматься - рок-мюзикл, конечно, но рока во всём этом балагане было куда меньше, чем мюзикла. Попросту говоря, банальной опереттки. Да, рок тоже не для взыскательной утончённой публики, но это совершенно другое, это свобода, это злость, это… От досады на всё это и на себя прежде всего на этом месте Алекс обычно терял мысль, перекипал и успокаивался. Он, конечно, понимал, что был несправедлив, думая так, да и не думал так на самом деле — музыка была прекрасна, Мика была божественна, постановка обещала стать настоящим хитом, он и сам, если уж быть честным с самим собой, втянулся и увлёкся, — но ничего не мог поделать. Огненные стрелы ревности прожигали его грудную клетку и вонзались прямо в сердце, измученное и несчастное. Театр забирал у него Мику, забирал руками режиссёра, этими огромными лапищами душителя, которые так нагло и уверенно ложились на талию Мики, на её бёдра, когда они работали над хореографией. А у Алекса было только воспоминание о её влажных гладких плечах под его холодными от волнения пальцами и невидимый поводок на шее. И ей не приходилось даже тянуть за эту шлейку - он сам шёл за этой женщиной, верный и послушный, куда шла она. Шёл по собственной воле. И кто в этом виноват?.. Он любил смотреть её интервью в записи, но теперь это стало невыносимо: режиссёр окончательно заморочил ей голову своими россказнями о святости театральной сцены и грандиозности грядущей постановки, и теперь она упоминала его имя при каждом удобном случае, временами даже не дожидаясь вопроса от журналиста. Мы с Сандро, Сандро рассказал, Сандро меня научил, у нас с Сандро возникла идея… Хорошо, что она хотя бы называла его Сандро, а не Але, иначе Алекс возненавидел бы собственное имя. Но, как бы ни увлечена была Мика этим новым волшебным миром, она всё же замечала кое-что. Затащив Алекса в реквизитную машину, бессмысленным элементом громоздившуюся на сцене, она положила руку ему на колено и, заглядывая ему в глаза, неловко спросила: - Але, скажи…Ты грустишь?.. И он, сделав вид, что поправляет очки, улыбнулся, радуясь, что отрастил бороду, и не видно, какой вымученной вышла эта улыбка, и ответил спокойным, как всегда, голосом: - Ну с чего ты это взяла? Я счастлив. Ветерок с грохотом захлопнул дверь террасы, и Алекс распахнул глаза, возвращаясь из поездки на головокружительной карусели воспоминаний на диван в бело-золотой гостиной. Вина осталось на самом донышке, и он не стал утруждаться переливанием его в бокал — глотка едва хватило смочить рот. Он прислушался: дом спал, и даже сверчки снаружи напелись и утихли. Алекс открыл ноутбук и запустил видео с того момента, на котором остановился. Мика на экране оживлённо размахивала наполовину истлевшей сигаретой, рассказывая о своём мёртвом кумире: — …конгресс, понимаешь? В Лондон съехались, ну, Малатеста там жил, он работал там, простым работягой, — а остальные съехались, все, понимаешь? Луиза Мишель, эта, как её, Ле Конт, там, все… И даже Кропоткин! Саша вздрогнул. Кропоткин, ну конечно. Он вытащил из кармана телефон, глянул на экран: два пропущенных и смска от Алёны. “Забронировала на неделю. Terme di Saturnia Natural Spa & Golf Resort, полечишь спину. Целую, жду”. Он спрятал телефон назад в карман. Кропоткин не предвещал ничего хорошего — Миша оседлал старую любимую лошадь, и скакать на ней мог до рассвета и дальше. — Нестор Иванович, поехали, нам пора, — позвал он. В автобусе Миша вырубился почти сразу — привалился головой к Сашиному плечу и задремал на половине фразы, сладко посапывая. Саша осторожно убрал с лица своего ярла щекочущую нос прядь тёмных с серебром волос и, глядя на умиротворённое мишино лицо с приоткрытым по-детски ртом, тяжело вздохнул. С бабой, наверное, было бы проще. Но это не факт.