на периферии

чернилами плюнешь асфальту в лицо

как мило, как мило

нальешь — пусть будет вино 

чернилами дальше

пробьется письмо:

 «любимая зема»

это было так невинно

это было так давно. 

 

 

/Выворот

  2022.06   «Зема»   «Напиши мне, пожалуйста, где ты»   — А где я, правда, — раздраженно шепчет себе под нос, откладывая телефон обратно, на пол.  В её комнате — насколько она сейчас «её», квартира-то Ренаты — темно даже днём. Париж больше нравится ночным, работать лучше в темноте, вообще почти всё лучше, когда нельзя определить время по виду из окна.    Надо ответить. Том нервный, его не оставить на прочитанном.    «ничего нового. ты?»   Том усмехается при виде уведомления. Очень в её духе — вопросом на вопрос.    «Ты прекрасно знаешь мой адрес. Он постабильней твоего»   «Вообще, скоро будем в Париже. Если ты всё ещё там, давай встретимся?»    — Ага…    Земфира приподнимается на локти, думает над текстом ответа чуть дольше обычного. Господи, как же английский порой неудобен.    «я тут надолго, том»   «Так встретимся или нет?»   «не задавай глупых вопросов»   «Понял, Зема»   «Не переживай сильно. Всё будет хорошо»   И к чему это? Надоел.    Пересылает сообщения Ренате, та ставит реакции со смехом на половину из них. Она всегда находила манеру общения Тома в меру потешной — больно обходительный и вежливый на фоне колкой Земфиры.    /   «После или перед? Как удобней?»   «…?»   «Концерт»   «перед, во время, после. я приду, за кого ты меня держишь? Рената со мной»   «:)»    Рената берет её под руку и провожает до машины, уже внутри спрашивает:   — И как альбом? Хоть знать, на что соглашалась, — кокетливо улыбается.   — Тебе такое не нравится, — без доли сомнения, она её знает лучше себя, — а мне… Очень. Но место всё равно хорошее, слушай, не выделывайся.   — Так я там была, дорогуша. Вроде даже с тобой.   Земфира кивает и кладет голову ей на плечо. Может и была. Может и нет. Много чего было в Париже за все эти годы, всё не запомнить.   /  

i talk to the face in the mirror

but he can’t get through

i said it’s time that you deliver

we see through you

i talk to the face in the mirror

but he can’t get through

turns out we’re in this together

both me and you 

  Зема здоровается с охраной, передаёт сумку Ренате, пробирается за кулисы, врезается в плечо Гринвуда — что ж, хороший путь к первой встрече за несколько лет. Джонни, кажется, рад больше Зе:   — О… о! Ты чего тут делаешь?    — … Живу! Теперь. Том позвал. Где он, кстати?   Джонни похлопывает Зе по плечу, смеётся и оглядывается, смотрит на Тома, не отвлекающегося от настройки педали.   — Том, — Джонни окликает чуть громче обычного. Не сдвигаясь с места, Том отвечает:   — Чего надо?   — Голову свою подними на секунду, я всё равно лучше тебя настрою!    Том раздражается и почти готов обматерить Джонни с головы до ног, но прислушивается (Джонни, к тому же, прав). Прекрасный вид: эти двое уже обсуждают что-то своё — возможно, Зема опять выпрашивает его поработать над музыкой вместе. Самые дурные и талантливые музыканты в моей жизни .    — Вот оно что, — тихо заключает Том.   Дальше короткие крепкие объятья, сбивание на французский (а потом и на русский), еще раз обняться — утешить неверие в эту реальность, — бубнёж, касания запястий и плеч, смех. Страшное чувство знакомого. Всё это было, точно так, всё это почему-то есть сейчас — когда нет почти ничего истинно прежнего.    И вот, раненый глаз. Чёрная водолазка, скулы, запах сигарет.    — Тебе тут как?   — Тут?   Том пожимает плечами:   — Ну… жить во Франции. Ты же раньше только гостила.   — Гостила годами по разным странам Европы, ага, — усмехается, — тут хорошо. Лучше, чем сейчас дома.    Он кивает и жестом показывает «договорим позже» — каким-то очень глупым и смешным, между махом рукой и приглашением на танец. Всегда успеем. Всегда договорим.   Зема проводила их на сцену полупоклонами и рукопожатиями, сразу после этого пошла к уже занявшей для них двоих места Ренате.   — Ну что? — шёпотом, чтобы не сбить начавшийся концерт.   — Что «что»?   — Поговорила с ним?   — Я там минут десять от силы была, Ренат, ну ты чего!   Рената улыбается:   — Теперь у тебя весь Париж впереди.   Зему на удивление продрало до мурашек. Какой ужас — правда, весь Париж.    /   — И вот… Мы с Ренатой тогда решили… Ну, скорее я, да. Уехать.    — Навсегда?   Земфира замолкает, хотя вопрос банальный и даже слишком частый. Том без спросу поправляет пряди на ее лице, ненадолго заглядывает в глаза.   — Наверное. Я не могу знать. Но тут спокойней, — еле заметная улыбка. Кажется, у Земы в эту секунду можно увидеть надежду и благодарность — неуловимо, даже не в глазах или жестах. В самой ней.    Том поворачивает голову к окну и тихо отвечает:   — Это хорошо, Зе. Ты в безопасности. Музыканты, как ты всегда говорила, тут лучше. Куча возможностей. Ты же талантливая до ужаса, явно не помрёшь с голоду.   Оба хихикают — Земфира от смущения, Том — вслед за ней. Заразительная .   — И у нас больше шансов, — скромное добавление, которое у Тома не выходит из головы.   — Шансов на? — не упускает шанса подцепить.   — Встречи без сокращающих их ужасных дедлайнов, Зем, — наконец поворачивается обратно.   Земфира переходит на русский:   — Надеюсь, дорогой. Хоть тысячу часов.   Улыбки и тишина. Тёмный-тёмный париж, натянутое всюду напряжение, которое Земфира чувствует у себя под кожей, почти ничего не даёт сдвинуться с места и обрести вот эту покалеченную реальность как свою. Но за Тома цепляется всё, во что она верит.    Вот он был раньше, он есть сейчас; был чёртов Гластонбери, была куча фестивалей и концертов, встречи, демки, переписки, звонки… Вот его глаз всё с той же раной, вот волосы по плечи — так, кажется, уже лет десять подряд, — только он седеет всё больше и больше, но это даже к лицу. Вот он спрашивает про политику со всем искренним интересом, слушает, задаёт пугающее количество вопросов («Том, а может агент ФСБ тут ты, а?»), опять жалуется на брекзит и какие-то совсем уж локальные, малоизвестные Земе вещи.   Вот она. Том меняет проект на проект, постоянно ищет и пишет что-то новое, рвет старые черновики, ссорится, мирится, смиряется. Горе, да даже ебаное старение — терпимо, но неприятно. Постоянный хаос, Зе редко пишет сама: что с ней было в феврале Том выяснял через Ренату. Постоянная неурядица. Постоянные ожидания. A Light for Attracting Attention, блядь.    И тем не менее. Вот она.    И, к сожалению, не более.   /   «ты тут ещё будешь? не по концертным делам»   «Не знаю вообще»   «Кстати, мне не надо знать, что ты тогда сказала?»   «?»   «В отеле ночью»   «а. ты же привык не спрашивать про фразы на русском?»   «Нарушаю привычку, так точно.»   «не так важно. ничего того, что я тебе не скажу так»   «Хорошо»   «Спасибо. За тебя можно и в Париж влюбиться»   «обращайся. с Москвой уже не выйдет, правда.»   — За тебя можно влюбиться в тебя, — шепчет себе под нос Земфира, — и только в тебя.  

/Кремень

  2023.08   И третья бутылка летит в стену:   — Ну как, блять, можно!    У Земы першит в горле и дергаются руки — нервы будто норовят оторваться от тела, хочется вытащить из себя рёбра или хотя бы разбить голову в кровь. Заебало, ненавижу. Ещё хуже от напуганных стоящих рядом коллег. Некоторые, впрочем, знают, что так бывает — но легче от этого не становится. Стыдно перед ними за эти истерики, стыдно настолько, что никакое извинение потом не искупит.    Гримёрка забрызгана, разорвана, разгромлена, нет больше гримёрки. Как и концерт — мог быть нормальный, да,    — Но нет, надо было проебаться по полной программе, всё, блять, испортили. Организаторы, сука.   — Так, всё, — ненавязчиво и не с упреком, спокойно говорит Дима, — Зем, давай съебём уж побыстрей. Контрпродуктивно.   Её трясет от злости, (возможно, даже хочется кинуть в Диму табурет, чтобы не мешал) но она очевидно понимает, что он прав. Выдыхает, бросает тихое «прости за этот цирк» и соглашается.    Всю дорогу — от такси до другого такси и до самолета, да что греха таить, и дома, в Париже, — Зема без конца листает соцсети, пишет один пост, потом оправдывается за маленькие буквы в нём, читает статьи про «разгром от певицы и её команды в гримёрке», стыдится, но читает ещё и ещё… Жалуется Ренате, та её успокаивает и лелеет, жалуется Диме, тот смеётся и уверяет, что это not a big deal и об этом скоро забудут. Прав, конечно, но это не останавливает. Какой же мерзкий, мерзкий цикл. Нытьё на нытье.    Зема вспоминает все разы до этого: каждую гримёрку, комнату, свою московскую квартиру, свою комнату в Уфе, Лондон, Париж — везде оставляет хаос и бардак. Кажется, это просто не выбивается и не лечится. Стыдно перед фанатами, перед Ренатой — привыкшая, да, но, — перед Димой — тоже видал всякое, перед… Собой, Господи. Жжёт и вяжет осколки в глотке, от себя никуда не деться, хоть все районы Франции перебери — голова будет та же.    Хочется выработать в себе тихую, скромную, серую как мышь истерику, а не это — вредящее всем вокруг.    Вспоминается даже Том. Никаких деталей, но его перепуганные глаза и строгий голос, его руки на её запястьях, оскорбления – от неё, на двух языках, – кажется, Германия, и, кажется, лет шесть или семь тому назад. Написать… написать, позвонить… Нет, звонок будет лишним. Написать можно. Наверное…   “привет”   “ты бы знал, как меня сейчас организаторы из себя вывели”   Том занят, впрочем, занят не смертельно, и уведомление увидеть успевает, хоть и не берется за телефон. Забавно, но от этого даже не столько тревожно, сколько привычно – раз Зема пишет, значит всё не так плохо. Когда всё совсем плохо, она молчит. И узнавать о произошедшем ему приходится либо через неприлично долгое время, либо через третьи руки.   Он продолжает поглядывать на экран телефона, следующее уведомление появляется чуть позже — текст, полный жалоб на несмышленых в логистике организаторов, не вмещается в панель, значит, надо разблокировать и прочитать. Значит, надо будет и ответить. Не привыкать.     “Зе, ты как всегда” “Не в укор :)”    Земфира ухмыляется, на секунду забывает об источнике раздражения, потом накатывает снова, продолжает стучать пальцами по экрану.    “но в этот раз не без причины” “то есть, это не только я сумасшедшая, но и они реально бездари” “Верю тебе, дорогая.” “не подкалывай” “А я полностью серьёзен, Зе”