Её сын

      Она родила сына - не сильнейшего.       Несколько лет назад она впервые держала его на руках, своего сына – такого маленького, такого хрупкого. Когда она выглянула в окно, то увидела, что начал выпадать первый декабрьский снег, когда он издал свои первые крики. Белизна повсюду – снаружи, в ее комнате, в ее руках. Безупречная белизна, которую она боялась испачкать. Тело такое маленькое, что она боялась сломаться. И все же мир уже взвалил свою ношу на его хрупкие плечи. Они сказали ей, что для нее было честью вынашивать нового Бога в своем чреве. Они назвали его носителем Шести Глаз, хотя она видела плачущего только двухглазого, когда его легкие впервые наполнились воздухом. Они сказали, что с этого момента, с тех пор, как он сделал свой самый первый вдох, баланс мира изменился. Она знала, что у нее был, наверняка, поскольку он был ее первым и, вероятно, последним ребенком. Она не могла по-настоящему осознать, что это изменило и других.       Он появился из глубин её существа. Её тело создало его с любовью и точностью. Кровь, текущая в его жилах, была такой же, как и в её. Но в глубине души она знала, что, даже если её существо создало его по своему образу и подобию, он вырастет таким, каким они его задумали. Она знала, что не сможет ничего изменить, что они превратят её ребёнка в Бога, а она ничего не сможет с этим поделать.       С того момента, как он открыл глаза и она увидела их неземную синеву, она знала его судьбу.       Она знала о его судьбе, когда он взял ее грудь и питался ее любовью. Она знала о его судьбе, когда пролились слезы, когда его первые зубы прорезали десны. Она знала о его судьбе, когда ее рука ласкала его шелковистые волосы. Она знала о его судьбе, когда, пеленая его, чувствовала себя так, словно заворачивала его в саван. Она знала о его судьбе, когда шептала колыбельные и древние истории – о любви, о цветах и реках, о драконах и бесконечности, о птицах с золотыми крыльями. Она знала его судьбу, когда поцелуем прогнала его страх и изгнала монстра из-под его кровати. Она знала его судьбу, когда он поцарапал колени, делая свои первые шаги. Она знала о его судьбе, когда он приходил домой с раскрасневшимися щеками и искорками в глазах. Она знала о его судьбе, когда видела его с набитым конфетами ртом и пересыпанными сахаром губами.       Он был ее сыном, не самым сильным, пока нет.       Она знала, что его будут использовать – как инструмент, как оружие. Еще одна пешка на шахматной доске, слишком большая и коррумпированная. Она знала, что они заберут все, что он может дать, и даже больше. Она знала, что они не полюбят ее сына, потому что быть любимым - значит быть известным, и никто из них не заботился о нем настолько, чтобы захотеть узнать о нем. Они не захотели бы знать о ее ребенке. Они все были бы довольны идеальным, нереальным, выдуманным образом, который они бы спроецировали на него. Она знала, что он был бы готов, чтобы его использовали. Потому что они тщательно следили за тем, чтобы он воспитывался в вере, что это его судьба, его единственная цель в этом мире. Они убедились, что он будет думать, что это то, для чего он создан. Они позаботились бы о том, чтобы он никогда не считал себя человеком - потому что он был Богом, а Бог был создан для того, чтобы жертвовать собой ради человечества, а не быть его частью. Они сделали бы его всемогущим, но никогда не свободным.       Она знала это, поэтому позаботилась о том, чтобы те несколько лет, которые он проведет с ней наедине, где он будет только ее сыном, ее маленьким мальчиком, были полны любви и радости. Она покрывала его поцелуями и улыбками, следя за тем, чтобы он никогда не слышал, как болит ее сердце и скулит от боли.       Она знала это, когда смотрела на него с крыльца, ее глаза с легкой улыбкой следили за каждым его движением. Он бегал и прыгал в высокой траве, пытаясь поймать несколько стрекоз, падал на колени и царапал кожу, но при этом громко смеялся, солнце отражалось в блеске его белых волос и в глазах. Однажды он подбежал к ней с жуком, цепляющимся за его пальцы, – безголовой стрекозой, которая продолжала двигаться. Он спросил ее, может ли он спасти ее. Она сказала ему, что есть некоторые вещи, которые ты не можешь спасти и с которыми ничего не можешь поделать. Он удивился, как её тело все еще может двигаться без головы. Она сказала, что у тела тоже есть воспоминания. Он пожал плечами и присел на землю, держа жука до тех пор, пока тот не перестал двигаться, пока даже тело не потеряло сознание.       Она знала это, когда он садился на табурет и помогал ей печь его любимый торт. Он с преувеличенной осторожностью разбивал яйца, сосредоточенно высовывая язык изо рта. Он морщил нос, когда в смесь попадал кусочек скорлупы, и смотрел на маму, надув губы. Она тихонько смеялась и целовала его в макушку, и он быстро улыбался, когда они добавляли в тесто сахар, и его глаза широко раскрывались от восторга. Когда пирог будет в духовке, он возьмёт деревянную ложку, поднесёт её ко рту и слижет остатки теста, наслаждаясь его сладостью.       Она знала это, когда учила его кататься на велосипеде. Солнце стояло высоко в небе, заливая сад теплым светом. Их смех перекликался с радостным щебетанием птиц. Его маленькие ручки крепко сжимали руль, а голубые глаза сверкали решимостью, уставившись в точку перед собой. Она положила одну руку на спинку сиденья, а другую на руль, ободряюще улыбаясь ему и подбадривая словами, когда он крутил педали, его движения были неуверенными. Она бежала рядом с ним, крепко удерживая велосипед в вертикальном положении, и шли часы, пока она постепенно ослабляла хватку, пока он не смог продолжать движение самостоятельно, его радостный смех смешивался с одобрительными возгласами матери.       Она знала, что за пределами их уединенного дома мир начал шевелиться и пробуждаться, люди говорили благоговейным шепотом, казалось, небеса содрогнулись. Те, кто хотел, чтобы ему поклонялись, те, кто хотел, чтобы его уничтожили. Тот, кто приветствовал его как Бога, тот, кто превратил его в мишень. Те, кто любил, тот, кто ненавидел. Каждому, кто сможет забрать жизнь, которую она подарила, были обещаны богатства. Она знала, насколько скрытыми и защищенными они были, но ее сердце болело при мысли о том, что кто-то причинил боль ее ребенку. На самом деле она не могла понять, как кто-то мог хотеть причинить боль ее ребенку. Он был милым мальчиком с нежным сердцем, совершенно не подозревавшим о нависшем над ним дамокловом мече. Иногда она задавалась вопросом, не следовало ли ей попытаться объяснить это ему, но это было бы слишком преждевременным осуждением его. Она не могла заставить себя оставить его в живых, зная, что он обречен, она хотела, чтобы у него было хотя бы несколько лет, в течение которых он мог быть искренне счастлив.       И он был им до того дня, до того момента, когда проявилась его проклятая техника. С того момента, как ее рука хотела дотянуться до его волос и встретилась с пустотой, навсегда решив его судьбу, она знала, что он больше никогда не будет ее сыном.       Они забрали его у нее, чтобы теперь он воспитывался во владениях Годзе. Она хотела дать отпор, но что она могла сделать против них? Она была всего лишь матерью. Она сказала, что хочет оставить его при себе, они сказали, что она эгоистка. Они напомнили ей об их соглашении – она будет заботиться о нем только до тех пор, пока не проявится его проклятая техника. Они говорили, что она была слишком эмоциональной, что она сделала его слишком человечным. Он был маленьким Богом, и к нему нужно было относиться как к таковому.       Ее мальчик тоже пытался драться. Отталкивая их техникой, которую он едва мог контролировать. Сопротивляясь, крича и оплакивая ее, свою мать. Они быстро сказали ему, что они убьют ее, если он не последует за ними. Он закрылся и перестал пытаться.       Плод ее чрева был вырван у нее, и даже прежде, чем она смогла осознать это, он больше не был ее сыном. Не совсем, не полностью. Он не был мальчиком с растрепанными волосами и сияющими глазами, он не был мальчиком, покрытым синяками, царапинами и грязью от беготни и игр на улице. Он не был радостным, смеющимся, танцующим мальчиком, который был ее.       Он был Носителем Шести Глаз и Бесконечности. Он был наследником клана Годзе. Он был мальчиком со спокойным и холодным голосом, пустыми глазами и острым язычком. Он был испорченным и высокомерным мальчиком. Он был мальчиком, обладавшим слишком большими способностями для такого маленького. В "Отголосках вечности" восхваляют его имя, но она могла помнить только мальчика, которого вырастила. Тот, кем он был, но которого больше нет.       Он больше не был её сыном. И он даже не мог больше называть её матерью.       И всё же она надеялась, что когда-нибудь у него появится возможность снова стать самим собой — настоящим собой, тем, кто вышел из её чрева, тем, кем он был до того, как мир вонзил свои когти в его плоть, которая была и её плотью.       Она надеялась, что когда-нибудь он каким-то образом встретит ту, кто полюбит его так, как она полюбила его в первый раз, любя человека, а не Бога. Кого-то, с кем он сможет полностью открыть свое сердце. Кто-то, кто обнял бы его, как теплый источник. Она надеялась, что кто-то полюбит того, кто когда-то был ее ребенком.       Сейчас она могла только плакать.       О, как трагично было для матери Почитаемого оплакивать смерть своего сына, в то время как мир праздновал рождение своего Бога.