Обращение

Алтан не «зайка». Не «солнышко», не «милашка», не «принцесса» и даже не «котик». Алтан Дагбаев — господин Алтан Дагбаев, обращаться только после поклона в ноги — важный босс, наследник мафии. Человек серьезный, в конце концов. Такой шутить не станет. (А если и станет, то только глядя в глаза, холодно, остро, сама смерть едва ли так может смотреть. Обычно в конце пламенной речи и перед самым началом кровавой расправы. Катана в руке, брови нахмурены, губы изогнуты в нечеловеческой улыбке, в дьявольском оскале. Красиво, думает Вадик.) «Золотейшество» и «вашество» — на грани, ещё не лезвия катаны, но уже тяжелого секатора. Алтан, сидя на коленях в оранжерее, мысленно чертит траекторию — как бы запустить этот ебаный секатор, чтобы Вадиму прилетело симметрично по второй брови. Прозвища — какое-то дурное панибратство, кривозубо-крестьянский вайб, бесит невозможно. Вадим, скалясь во все зубы (удивительно не кривые), придумывает новые. Вообще, в его среде это называется «позывной» или куда менее величественное «погоняло». У Алтана кровь закипает от мысли, что у него есть погоняло. Может, лет в десять, пятнадцать, пусть даже семнадцать, пусть — это казалось каким-то в романтичном ключе загадочным, только вот сейчас в голове звенит от неуважения к собственной персоне. Не для того Алтан столько в жизни повидал разных оттенков пиздеца, чтобы теперь давать относиться к себе, как к закадычному дружку или полупьяной девчонке за барной стойкой. Хуя с два. С Вадимом в какой-то момент отчаянно хочется подраться на кулаках, но Алтан вовремя вспоминает, что люди они взрослые. Претензии решаются по-другому — взмахом катаны или выстрелом пистолета, с последующей доставкой в лес в комфортабельном багажнике. Но Вадима не хочется убивать. Вернее, хочется убить иногда, но не хочется убивать насмерть. Хочется придушить так, чтобы запястья затекли, чтобы пальцы побелели, чтобы потом синяками ещё неделю любоваться. Бросить в башку секатор, отстучать по груди и плечам кулаками ритм дактиля, исполосовать ногтями спину, искусать ключицы поверх цветной татуировки. Ой. Вадим легко ловит грабельки (острые, изогнутые, легче, чем секатор), смотрит секунду и смеётся: — Вы бы мне ещё кнопку на стул подложили, ей-богу! Вроде третий десяток идёт, а совсем ещё деточка. Решено. Алтан закопает его прямо здесь. Замурует останки в пол, зальет цементом и сверху ещё ногой топнет. Кончики ушей краснеют. *** Алтан не «зайка». Не «солнышко», не «милашка», не «принцесса» и даже не «котик». Алтан — «цветочек», когда Вадим застает его на диване, уронившего голову на ладони в грязных перчатках, спящего без единой мысли, слишком замотался. Даже ботинки не снял, похоже присел всего на мгновение, да так и вырубился. Вадим ведёт рукой по линии бледного подбородка, выдыхает тепло на щеку, обращением не будит, скорее, говорит, как факт. Алтан — «ласточка», когда они впервые занимаются сексом. Вадим не видит лица, держит широкими ладонями за упругие ягодицы, направляет движения сам, как посчитает нужным. Внутри Алтана узко, горячо, и это только наполовину. Алтан зажимается, толкнуться дальше получается только через тихий, почти жалобный скулёж снизу. Лопатки дрожат, как крылья у птиц. Вадим наклоняется ниже, дорожкой поцелуев проходит вверх по позвонкам от середины поясницы до загривка. Ласково гладит бедро. — Ласточка, расслабься. Больно? — Алтан мотает головой, дышит тяжело сквозь сжатые зубы, — хочешь, пальцами приятно сделаю? Или вылижу тебя? — Замолчи, — выдыхает рвано, медленно подается назад. Теплые руки гладят бока, пальцами ведут по рёбрам, Вадим целует в затылок и повторяет: «ласточка моя». У Алтана дрожат плечи, Дракон касается их губами тепло и мягко. Медленно входит целиком, в теперь расслабленном изнеженном теле гораздо проще. Алтан — «куколка», когда убирает руки от лица, весь раскрасневшийся, мокрый и судорожно дышаший. Оргазм накрыл с головой, Вадик валится рядом, всё глаз не отводит, любуется. Ведёт взглядом по тяжело вздымающейся груди, по белой шее, припухшим губам и прикрытым векам. Красивый, жуть. Куколка. Алтан — «лапочка», когда полупьян и путается в пространстве. Обращение сначала почти насмешливое, а ближе к ночи — совсем трепетное. Алтан позволяет прикоснуться к лицу обеими руками, большие пальцы оглаживают порозовевшие щёки, Вадим смотрит с плохо скрываемым умилением, и неожиданно, несвойственно себе, целует в кончик носа. — Лапочка, — шепчет он, улыбаясь. У Алтана жар приливает к лицу, он отводит взгляд, — так бы и съел такого хорошенького, — будто в доказательство наклоняется и легонько кусает за ухо. Дагбаев тянет к себе за майку ближе, выдыхает шатко. Баловство это всё, баловство такое блядское с нежностью, почти бесстыжее, потому что Вадиму не стыдно, а Алтану — очень. Стыдно до зажмуренных век, до поджатых пальцев, до дрожи, когда Вадим выдыхает в ухо: — Такой ты сладкий, лапочка. Алтан — «золотце», когда Вадим вваливается в комнату весь в крови и с пистолетом в руке. Алтана прошибает ужасом, страшнее, чем когда он только узнал, что происходит покушение. Вадим выдыхает, сгребает к себе в объятия, сжимает так, что ещё немного — и затрещат рёбра. Шепчет в темные волосы с облегчением: — Всё в порядке, золотце, вопрос решили, — вдыхает запах, прижимается губами к макушке. Алтан бездумно ведет пальцами поверх борцовки, пытается поверить, — Золото остаётся с Драконом. Всё в порядке. — Ты ранен? — спрашивает Алтан тихо, но руки не отпускают. — Нет, кровь не моя. Сейчас, постоим минутку так, — знает, ему противно пачкать халат чужой кровью и держат его чересчур крепко, почти удушающе, но Алтан не возникает, только кладет голову на плечо. Алтан — «змейка», когда кусается злее и больнее обычного, но Вадим только посмеивается и оглаживает линию челюсти пальцами. Алтан — «сокровище», когда просыпается посреди ночи от кошмара, в котором ноги снова перемалывает в фарш. Вадим гладит его вдоль лопаток по голой спине, целует в шею тепло, перекидывает его колени через свои бедра и баюкает ласково: — Засыпай, моё сокровище, никто не тронет, — Дагбаев всхлипывает и прижимается крепче, — драгоценность моя, никому не отдам. Спи, я рядом. Он бы и рад возразить, стукнуть, но слёзы катятся по лицу, в ногах фантомная, старая боль растет заново, ещё не больно, но уже страшно так, что в глазах рябит. Алтан весь сжимается в клубок, колени к груди, взгляд спрятать, не издавать ни звука. — Вот так, умница, дыши, — Вадик закутывает в одеяло по самые уши, обнимает руками. Алтан теперь в теплом коконе, глаза закрываются, но плакать перестать всё равно не может, — я держу тебя, не стесняйся плакать, станет легче. В горле тесно, резкий вдох носом, и трясет сильнее, до задушенных всхлипов и прокушенной губы. Вадим слёзы стирает пальцем, к губе прижимает краешек одеяла, пока сам целует в лоб, долго, одним прикосновением. Из рук не выпускает. Алтан жмется ещё ближе, веки болят от слёз, но истерика угасает, остаётся только тяжелая, горькая усталость. Он закрывает глаза. — Всё хорошо, золотко. Да, всё хорошо. Да, он золотко.