Экзистенциальное поражение

Куда опять занесло тебя?

Скоро ты вернёшься и смиришься с экзистенциальным поражением, Расслабишься, доверишься инстинкту размножения. Не жить, а доживать, остепенишься и женишься. Я выйду не в том городе, сяду не в тот троллейбус, Приеду на улицу, где меня никто не ждёт, Не в той квартире лягу в постель не с той женщиной, Проживу чужую жизнь, меня положат не в тот гроб.

На календаре было что-то вроде осени две тысячи двадцать четвертого, но Влад сбился со счёта лет десять назад. Ему с детства казалось, что он какой-то не такой. То рост у него слишком низкий, то голос высокий чересчур, потом волосы у него не в ту сторону завивались, потом перестали завиваться вовсе. Внешность его смущала меньше всего, если говорить честно. Потому что неприкаянность внутренняя деребанила его душу намного сильнее, непринятие со стороны общества разъедало душу юного Череватого. Мятежную, но на деле такую несчастную — ему бы просто понимающую пару руку, сковавшую навсегда в объятия, и тепло, как от печки, чтобы вечно не мёрзнуть. Влад грубыми чёрными ботинками шуршал октябрьской листвой под ногами, гуляя непонятно где и непонятно зачем. В Петербурге у него была встреча с фанатами, а теперь нечего было делать совсем, до поезда ещё день, взял отпуск, так сказать, с пометочкой, что погуляет по культурной столице, а теперь тёрся на окраине, не в силах поехать в отель. Он вообще не в силах был теперь что-либо делать, потому что не было никакого смысла. По-хорошему, в таком случае обращаются к специалисту какому-нибудь, мозгоправу или невропатологу, но Череватый понимал прекрасно, что это всё бесполезно. Ладони покалывало от холода, шестиградусный плюс на улице совершенно не вызывал доверия, шарфа у мужчины не было, и он сейчас безнадёжно пытался укутаться в ворот пальто. Зажатая между пальцев сигарета медленно горела, и Влад лениво потянул фильтр ко рту, чтобы затянуться, представляя, что вместе с бумагой медленно тлеет его жизнь. Люди в целом очень на сигареты похожи, потому что как только они сгорают до самого конца — их выбрасывают, а бычки почти никто не собирает, потому что всегда лучше новую пачку купить. А есть ведь ещё такие изверги, которые сигаретку на половину скурят и бросят в урну, а некоторые ведь ради одной затяжки и убить готовы. Череватый чувствует ненавязчивое тепло тлеющего кончика, когда сигарета подходит к своему логическому завершению, и Влад бросает её на землю, не увидев по близости мусорок, и втаптывает её в асфальтированную дорожку какого-то спального района ногой. Поступает также, как и другие, но он не лучше и не хуже. — Ну что за бескультурье, урны для кого поставили? — голос знакомый до мурашек на затылке, и Череватому кажется, что это точно уже клиника, потому что такой знакомый голос он слышит уже второй год, в каждом городе России, куда бы он не бежал. Влад поворачивается, растерянно на женщину смотрит, а она вдруг тоже замирает. — Влад? Ты чего тут? — Изосимова изящно бровь выгибает, как будто и не встревожена встречей — ждала. Знала, что вернётся когда-нибудь. — А я вот…гуляю, — Череватый неловко на затылок руку кладёт, сжимая горсть волос в кулаке, пытаясь себя что-ли прямо оттуда и оттянуть. И бежать, бежать, как чёрт от ладана. — Это я вижу, — Ангелина подходит ближе, сильнее затягивая ремешок на пальто, а затем скрещивает руки на груди. — Тут ты что делаешь? — Я не знал, что Вы тут живёте…просто до поезда ещё долго и…ну, — Влад сглатывает нервно, глазами скользит по женщине, и, к ужасу своему, понимает, что она вообще ни капли не изменилась, может и постарела немного, но энергетика человеческая не подлежит влиянию времени и манит его сейчас ни хуже, чем в прошлом. — В Петербурге, Влад, ты что делаешь? — в третий раз спрашивает Ангелина, и это уже становится до абсурдности смешным; у Череватого уголки губ в какой-то тикающей манере начинают дрожать, подскакивать, улыбка выходит очень страшная, неуверенная и оскаленная. — Да так, встречался с фанатами, а ещё день остался в запасе, дай, думаю, прогуляюсь, — покачивается с пятки на носок, руки в карманах сжимает в кулаки, не знает как этот диалог поскорее закончить и сбежать. Дождь смоет все его следы от грязных подошв с дороги, и, когда-нибудь, обязательно, с сердца Ангелины, потому что перепачкал он там всё, как свин, однажды наследил и слинял. — Ну да, окраина города прекрасное место для прогулки, — Изосимова улыбается в своей излюбленной манере, всегда властной, колдовка всегда на шаг впереди. Влада это поначалу бесило неимоверно, а потом влюбился, и теперь эта улыбка импульсами ему по всему телу, до чёрных пятнышек перед глазами. — Хотите со мной прогуляться? — Череватому хочется сейчас себя по голове ударить чем-то тяжелым, кирпичом каким-нибудь, потому что это уже невыносимо. Но добивает его с удовольствием Ангелина: — Почему бы и нет, — пожимает плечами и подходит к Владу, встаёт почти плечом к плечу, неловко на месте топчется, команды что-ли ждёт? — Чего застыл? — А, да… — хмыкает нервно, начинает вышагивать, в голове — как у солдата «раз, два, раз, два», только бы не думать о женщине рядом. Череватый сейчас себя школьником чувствует, который за первой своей неразделённой любовью бегает, учительницей школьной, единственной, кто к нему по-человечески, со всей душой. Единственной, кто не оттолкнул и принял. Он тогда наломал, конечно, дров: чуть мужу её лицо не разбил, да и перед подъездом караулил с цветами, некрасиво всё как-то вышло, в общем. И её тоже, к несчастью, звали Ангелиной, только отчество у неё было «Валерьевна». Может у Череватого гештальт не закрытый или травма детская, но ему слишком много лет уже, чтобы что-то в своей жизни менять или копаться в себе. И желание у него одно только, звериное — гештальт этот не просто закрыть, а в щепки его разломать, затрахать. А гештальт его медленно по мокрому асфальту цокает каблуками, рассматривая панельки спальные, немного шаркает носом — заболела, видимо, — и поджимает красные губы каждый раз, когда этими самыми каблуками в очередную лужу наступает. Под ноги не смотрит совсем — всё время на Влада поглядывает, а тот глаза усердно прячет в листве, в дороге, в бегающих по площадке детях, в пролетающих птицах. — У тебя всё хорошо? — Изосимова вдруг спрашивает, ну так, чтобы убедиться, что в душу залезть можно. И без того всё чувствует и знает. Череватый молча качает головой, не поднимает всё также взгляда, только руку из кармана вынимает, и она безвольно повисает, не в силах подняться, тянет его будто к земле, как таз с бетоном утопленника. Ангелина её участливо подлавливает своей правой, осторожно пальцами-змейками обвивает. Влад жмурится немного, ладони у него загрубели давно, и ему кажется, что женщине сейчас станет неприятно, но она лишь крепче сцепляет их руки. Они у неё холодные, но Череватого этот контакт всё равно согревает. Они гуляют молча ещё минут пятнадцать, прежде чем Изосимова шепчет, что у неё, мол, квартира здесь недалеко. Влад только послушно за ней следует. Влад явно свернул не туда, но на верную дорожку он никогда, собственно, и не вставал. Он не потерян — себя даже не находил, а она очень уж долго груз бренного мира на себе тащит и от того устала настолько, что лишний раз не задумывается ни о чём. Менять что-то в сложившейся ситуации бессмысленно. Потому что всё это очень правильно, о такой любви говорят «в следующей их жизни». В следующей жизни они обязательно встретятся, чтобы быть вместе. Только вот, следующей жизни не будет, потому что он — не Лина Джебисашвили, и не верит, что душа куда-то там уходит. Она в человеке загнивает вместе с телом в сырой земле. И не любовь у них такая возвышенная, которая самая трагичная и самая красивая, а просто им бы правда, по-хорошему, вместе быть, но не получится, жизнь вообще несправедливая и жестокая, и Владик это давно уже выяснил, и противиться у него не было сил. Они последний раз целовались два года назад, в какой-то подсобке, сразу после испытания. Всё это было горячо, неправильно и грязно, и, конечно же, не обошлось одними лишь поцелуями. Череватый отчаянным обездоленным котёнком носом в шею уткнулся, ноги подрагивали, он как-то рвано тёрся о женщину, пытаясь выскользнуть из чёрных тесных брюк. Грубо ноги Изосимовой развёл, вжал в стену тяжело дышавшую колдовку, от шеи во время всего процесса не отлипал ни на секунду — не кусал, почти не целовал, только лишь судорожно глотал воздух и снова утыкался. Прятался, как маме в подол юбки в детстве, краснел весь от стыда. Череватому руку в рот не глади — целиком сожрёт, только вот с Ангелиной, всегда нашкодившим мальчиком вёл себя, хотя мальчики таким не занимаются, а только грезят по ночам. Изосимова с ним рядом, как смола в её карельских лесах, податливая и тягучая, ногу закинула ему на талию, он её тут же под коленом обвил горячей ладонью, поддерживал. Гелины ногти впивались в затылок, царапали, тянули, казалось, скоро скальп выдерут, но Влад, сжав зубы, терпел. Запах её сводил с ума, он немного напоминал церковный; в таких местах его обычно клинило, голова болела, подташнивало, а тут — оттащить невозможно было. Он эти жжёные свечи, хвою и крыжовник пытался полностью в себя вобрать, каждой частичкой тела, чтобы раствориться в этом аромате. Ангелина теперь пахла по-другому — городом. Они давно покинули съемочную площадку, адреналин спал, больше не было беготни и испытаний. Изосимова теперь реже зажигала свечи, перестала бродить по лесам, только слабый оттенок крыжовника от почти выветрившихся на улице духов доносился. Видимо, тоже устала, тоже ждала, тоже хотела. Без единой реплики поднялись в квартиру, Череватый галантно лишь дверь придержал, пропуская женщину вперёд. Питерский лифт в старом районе был тесным и потрёпанным, два несчастных светодиода по очереди моргали, воздух был спёртым и дышалось через раз. Влад не дышал вовсе. Чуть склонился нерешительно, с высоты лет своих набравшись смелости, ведь всё-таки уже тридцатник подступал медленно, но верно, а он всё также мялся и считал до десяти, прежде чем женщину целовать. Ангелина на него глаза свои большие и красивые вытаращила, поморгала ресницами, всю решительность Череватого будто бы взмахами сдувая, он тут же внутреннюю сторону щеки прикусил и отодвинулся. Лифт задрожал, остановился на нужном этаже, с каким-то металлическим скрежещущим призвуком открылся, и Влад выскочил, как ошпаренный, прямо к квартирам. Обтянутая чёрной кожей, по-советски сделанная дверь с номером семьдесят девять поманила мужчину. Ангелина достала ключ из сумки, не с первого раза в замочную скважину попадая, когда горячее дыхание позади вдруг затылок опалило, сделала несколько поворотов и открыла квартиру, пропуская Влада внутрь. Череватый, кажется, никогда тут не был, может, только в пьяном своём бреду, во снах вещих, в фантазиях ярких. Мужчина наспех скинул ботинки, Ангелина же изящно из каблуков выпорхнула. Всё у них всегда только так и было — очень неаккуратный он, очень элегантная она. Влад бы тут навсегда остался, вбирал бы каждую частичку, осмотрел бы все предметы интерьера до последней фотографии в рамке, только времени у него было мало, он это нутром чувствовал и головой понимал. Помещение какое-то тёмное, потому что нет навороченной мебели икеевской и минималистичного дизайна новомодного, только шкафы, книги, пыльные кресла с накидками, квадратный телевизор и старый сервант. Осознание приходит быстро — это не её квартира, она здесь не живёт; вероятно, по наследству отошла, от бабушки какой-нибудь, которая и войну, и советские репрессии, и девяностые — всё пережила. От этого помещения детством и меланхолией тянет, Владу эта атмосфера настолько знакомой кажется, что он себя как дома чувствует. За окном гроза начинается, темнота почти кромешная, вечер октябрьский, через приоткрытую форточку, с ещё деревянными рамами, сквозняк проникает. Череватый на люстру старую, позолоченную смотрит и вспоминает, как на такой же повеситься пытался, она даже не оторвалась — вот люди раньше делали, на века, а не как сейчас. Сущь внутри него улыбается, вспоминает с упоением этот момент, печальная улыбка достигает и лица Влада, когда он таращится на этот кусок металла витиеватый, ему верёвка мерещится. А затем всё вдруг исчезает, шёпот, обволакивающий и злой, затихает, образы покидают его разум. Ангелина беззвучно по ковру к мужчине подступает, обнимает его сзади, утыкается лицом в спину. — Думаешь слишком много, милый мой мальчик, от этого все твои беды, — хриплый голос Изосимовой пробирает до костей, Влад прикрывает глаза, мученически головой мотает. — А кто ж не думает то в наше время, — «с нашей то профессией» — очень добавить хочется, но Влад всегда знал, что он ей не ровня совсем, они из разных миров. Женщина молчит, губы кусает, знает, что прав бес. Она тоже много думала, страдала много. Имя Ангелина — произошло от греческого слова «angelos» — «ангел», только вот за свою жизнь она мало кого смогла спасти или уберечь. В юности сначала муж наложил на себя руки, потом отец скончался; мужчины от неё почти все бежали, потому что не умела она пригревать совсем. Одну душу, всё же, видно, спасла. Душа эта сейчас, не без ран и шрамов, всё же билась истошно, пыталась к её душе пробиться, слиться. Под её ладонями стучало сердце её личного беса, Изосимова вжалась в тело Череватого сильнее — не хотела отпускать. Влад руки перехватывает, начинает запястья расцеловывать, ладони, пальцы в исступлении вбирает в рот, зубами по косточке предостерегающе скользит. Изосимова ахает, сдвинуться не может даже, вжатая в мужчину. Череватый и правда бесноватым становится, даёт себе разгуляться, поворачивается в её объятиях, руками щеки обхватывает, притягивает к себе слишком резко, даже как-то неловко, несуразно. Вжимается губами в губы Ангелины, и она проводит руками по его плечам, пытаясь успокоить распалённого мужчину. Он её в соседнюю комнату толкает — единственную, помимо кухни, следовательно, спальню. К кровати путь прокладывает, сбивает деревянный стул, он о такой же деревянный пол бьётся, трещит, ткань шелестит — видно одежда какая-то на нём лежала. К этим же тряпкам пальто своё скидывает и с Ангелины его стаскивает. Изосимова что-то шипит ему сквозь поцелуй, он даже разбирать это не собирается, толкает мягко женщину на пыльное покрывало, мебель под ней отчаянно скрипит, пронзая барабанные перепонки. Череватого это ещё больше распаляет, горько-сладкие воспоминания подкатывают о первом разе в общежитии, когда с одногруппницей после дешёвого пойла лишился девственности, со всей этой юношеско-подъездной романтикой, на которую только способен был. Даже заботился, нежным пытался быть. Но только ни одна в жизни женщина не возбуждала его настолько. До исступления. Он первое время и правда думал, что она приворот на него сделала, для чего только? А потом понял, что просто никогда в своей жизни так сильно не любил, поэтому и не знал, что такая любовь вообще существует. Это не одержимость или нездоровые отношения, у них и отношений то, по сути, не было, но что-то первобытное, желание обладать, желание остаться рядом и защищать, до конца времён защищать, до вздоха последнего, капли крови. «Любовь — это уже приворот» — где-то на задворках сознания раздаётся, а пальцы Изосимовой тем временем ремень расстёгивают, бляшка звенит, и этот звук, вместе с широко распахнутыми глазами Ангелины, заставляют Влада дрожать, машинально рукой в волосы женщины впиться, но не сильно, не тянет совсем — просто держится. Она на него смотрит как на икону в углу квартиры, от этого приятно эго свербит, бурлит, где-то в груди шарик раздувается и лопнуть норовит от тесноты. Язычок молнии вниз дёргают, Череватый одной рукой уже сам брюки стягивает. Вечно чёрный маникюр сейчас отсутствует, ногти у Ангелины спилены, и это непривычно так выглядит — Влад понимает, что сегодня без царапин уйдёт — может это и к лучшему, только вот напоминания зудящего, хотя бы временного, не останется совсем. Изосимова вбирает его ртом полностью, без остатка, Череватый даже опомнится не успевает, подготовиться как-то, отчего второй рукой тут же в смольные волосы зарывается, взвывает почти, через зубы воздух к себе в лёгкие загоняет, шипит, вперёд толкается. На пол минуты забывает, что Геля тоже человек, что воздух ей для жизни тоже требуется, вспоминает — только когда ладони ему в бёдра упираются и отталкивают слегка. Мужчина отстраняется, дышит тяжело, впитывает взглядом тушь немного потёкшую, поблёскивающую в полумраке нить слюны на подбородке, руку подносит, пальцем большим вытирает. Череватый наклоняется, целует её, не может от губ отлипнуть дольше, чем на пару минут. Ему эти все прелюдия в их прелюбодеянии не нужны, он в неё проникнуть хочет, слиться в одно целое и никогда не отлипать. Череватый забирается на постель к женщине, свитер через горло стягивает, за её брюки принимается, пока Ангелина рубашку наспех расстёгивает. Изосимова ноги разводит призывно, когда мужчина, наконец, справляется с её брюками и позволяет ему на себя сверху лечь. Женщина от одного его взгляда течёт, болезненно-отчаянного. Он похож на волчонка изголодавшегося, понурый, скалится вечно, разодрать готов в клочья. А она позволяет. — Такая податливая, радость моя, — Влад кусаться любит словами — зубами, видно, тоже; шея у Изосимовой багровеет, завтра тёмной как ночь будет. — Колдовка… Череватый входит в неё плавно и тут же чувствует, как её руки привычно на его затылок следуют, обнимают, к шее тянут, они, что до банального — как два куска пазла, идеально сплетаются в уже знакомую им позу, что хоть золотом обливай и в статуе увековечивай — «Обречённые любовью». Изосимова с ним в один такт двигается, даже сердца, кажется, один и тот же ритм бешеный отбивают. Она прикрывает глаза, темп приятный до слёз, горло хочется сорвать от того, насколько хорошо сейчас с ним, в этой неприветливой, мрачной квартирке на окраине Петербурга. — Дорогой мой мальчик, — Изосимова его ещё ближе тянет, кожу щиплет приятно от укусов, но ей ещё хочется, ещё больше — пусть хоть глотку ей перекусит, как хищник жертве. — Бес мой… Не общались почти, только хрипло шептали всякий пошлый бред, который сошёл с самых неприличных романов, обычно стыдливо прячущихся на книжной полке между энциклопедиями и словарями. Влад с упоением целовал Ангелину в шею, мысленно почти что скакал от радости — помнил ведь, где нужно касаться, как ей нравится. Руки всё помнят, каждый изгиб, каждую точку особо уязвимую, от которой она скулит ему на ушко и пальцами впивается в затылок. Такое не забывают. Похолодало совсем, темнотища давно на улице, только луна пробивает сквозь облака, в комнату заглядывает, освещает лица. Обнимает его, руками цепляется за плечи, пытается прижаться, но на остром плече никак не может устроиться. Череватый смешок издаёт, на деле же хочет рыдать не переставая. — Всё нормально, я здесь, — всё же позволяет женщине поближе устроиться, переворачивается на бок, кладёт ей руку на талию, пальцами по коже проходится. — Засыпай. Изосимова не верит, упрямо глаза не закрывает, каждую его угловатую черту впитывает, взгляд с прищуром, уголки губ подрагивающие. — Ты же не уйдёшь? Череватый молчит, целует её в лоб, проводит руками по волосам, локоны смольные за ухо заправляет. — Не молчи, Владик. — Засыпай, Гелечка, пожалуйста, — мужчина молится почти, гладит её, усыпить пытается. Изосимова губы поджимает, прижимается ближе, руками за Череватого хватается. Привязала ведь уже к себе, значит и удержать получится. Любовь — это уже само по себе приворот. Он уходит около одиннадцати вечера, даже до утра не решается остаться, потому что тогда точно не уйдёт, а его где-то там далеко и жена, и ребёнок ждут. И Влад с отвращением к себе понимает, что даже раскаянья никакого не чувствует, потому что это всё так, блять, правильно. Как должно быть. Оправдывается какой-то судьбой, успокаивает на время разъярённую совесть. Череватый пялится на закутанную в одеяло Изосимову, с растрёпанными кудрями и умиротворённым лицом. Дыхание у неё размеренное и почти гипнотизирует, отчего на пару минут мужчина в какой-то транс впадает и оторваться не может, следует глазами за грудью, скрытой под тканью, которая то поднимается, то опускается. Изосимова утром проснётся и возненавидит его обязательно, потому что он снова сбежал. Хотя, в глубине души, Ангелина, скорее всего понимала, чем это всё закончится. Она была самой мудрой женщиной, которую только довелось Владу встретить на своём недолгом пути. Он её никогда провести не пытался — Геля его насквозь видела. Сама его сюда привела, сама эту рану вскрыла и сама же зализала. Входная дверь осторожно прикрывается, Череватый не думает даже, что кто-то ночью зайти может, его уже этот бренный мир не интересует совсем, не знает уж — ему завтра под поезд или на поезд. Он оставляет Ангелине в этот день всего себя — всё, что смог собрать: запах сигарет, разбитые мечты и холодную осеннюю сырость. И навсегда уходит в октябрьскую ночь.

А ми розтанем з тобою вночі.

Ти кохай мене, не мовчи.

Все буде добре, тільки don't cry.

Вітер, не лякай мене, не лякай…