Луна средь тьмы тысячи ночей

Поистине, предыдущая моя повесть о первом опыте работы с господином Фукумой, луноликим редактором из издательства «Р’льех» могла бы стать назиданием для последующих поколений, если бы была напечатана. Ибо в ней я поведал, какие события происходили давно, о том, что сильное желание увидеть труд своей жизни изданным приводит к трагическим последствиям и для труда и для поэта. А теперь я расскажу о том, что же случилось со мной во время работы с тем же редактором над второй книгой. На сей раз я не был заинтересован в издании, мне было все равно, какие изменения придется вносить, я лишь хотел выбраться из ловушки Древних Богов. Для начала господин Фукума велел мне сократить рукопись втрое: выкинуть семьсот сказок, а оставить триста; после он был намерен сократить и их. После этого он обещал улучшить условия моего заточения: перенести меня в прекраснейшую пещеру и кормить великолепными яствами. Меня это более чем устраивало, и все же я не мог не возразить, пусть и вяло: — Но ведь ты уже утвердил название «Тысяча ночей», о господин Фукума. А если убрать нужное количество, тогда форма уже не будет соответствовать сути. — Никакое издательство, даже «Р’льех», не напечатает такой огромный текст хотя бы в единственном экземпляре, — спокойно пояснил луноликий Фукума. — К тому же я нахожу объем искусственно раздутым: много повторов, некоторые истории пересказываются заново в других декорациях и с другими персонажами. В общем, это не обсуждаемая правка, о поэт Абд-улла аль-Хазред. Я прошу тебя заняться этим побыстрее. Я думаю, некоторые сюжеты точно нужно оставить, составлю список для утверждения и на днях согласую. И да, не волнуйся из-за несоответствия названия. Ведь твоя героиня рассказывает одну сказку несколько ночей, так что суть будет сохранена. И сказав так, он исчез, а я остался вкушать горькие плоды его идей. Я полагал, он скажет, что рукопись моя не годится, ее нужно углубить и расширить, ибо понимал, что к публикации она не готова, и со смирением собирался работать над ней веками. Я думал, что меня уже ничем удивить, ибо уже имел безрадостный опыт работы с ним. Но делать было нечего, и я принялся за кропотливую работу по сокращению текста. Он принес мне утвержденный список, в котором было всего пятьдесят историй, а прочие мы с ним отбирали по принципу «вот это повторялось всего семь раз». По окончании первого этапа я оказался в прекраснейшей пещере, уставленной вазами с фруктами, и впервые за долгое время набрался сил. Но за многие века я так отвык от хорошей пищи, что мякоть таяла у меня на языке, а вкуса я не ощущал. И тогда я понял, что возвращение в мир живых дорого мне обойдется, ибо буду я, проклятый Богами, не способным чувствовать. И сел я на пол и стал плакать горькими слезами, но вскоре утешился, ибо прочел новые требования моего луноликого редактора, и эти требования были столь чрезмерны, что стало мне вполне ясно: я еще не растерял гордости поэта, и буду бороться за свое нелюбимое детище.   *** Начало второго этапа выдалось таким же безрадостным, как и всегда с этим редактором. Он как будто задался целью искоренить мой авторский стиль, коим я, несмотря на его противодействие, еще обладал. Причем его приятный и вежливый тон, и лик, подобный луне, были кошмарно непропорциональны жестоким словам. — У меня непростой разговор к тебе, о поэт Абд-улла аль-Хазред, — сказал господин Фукума. — Я знаю, что ты прежде всего поэт, но все же… почему бы тебе добровольно не убрать из текста все эти стихотворные вставки, а не заставлять меня заниматься столь неблагодарным делом? Я вижу, ты не понимаешь, в чем причина такого решения. Позволь объяснить: стихи ничего не дают ни для понимания, ни для украшения текста и просто замедляют и утяжеляют повествование. Я долго сидел молча, и все ждал, что из глаз моих польются слезы, но их не было, ибо бессмертие притупило мои чувства, пусть и не выжгло их целиком. — Но… стихи добавляют глубину. Через них читатель видит, что о многом и ранее было сказано поэтами. Я знаю, ты не любишь поэзию, но позволь спросить тебя, о господин. Почему же ты ничего не говоришь о прозаических вставках? Их тоже следует убрать? Можно убрать весь нанизанный жемчуг и оставить одну нить — легкую и лишенную прелести искусства сплетения слов? — О нет, с ними все в порядке. Люди так разговаривают, они могут посреди одной истории начать рассказывать другую. Это понятно читателям, ведь память именно так и устроена: всегда хочется поведать о чем-то своем, когда слушаешь чужое. К тому же твои вставные прозаические истории — часть культуры, традиция.  Я зацепился за это слово, ибо более мне не за что было ухватиться. — Тогда, о господин, смею напомнить тебе, что стихи в прозе это тоже традиция. И читатели такое любят! — Вот как,  — он посмотрел на меня сквозь стекла, подобные ониксу, и вдруг потянулся к рукописи. Пролистал несколько страниц и показал мне. —  Взгляни сюда. Ты просто описываешь, какие в саду росли фрукты. И каждое наименование фрукта получило свою поэму. Это невозможно читать.   И тут сердце мое раскололось, и, не в силах более сдерживаться, я воскликнул: — Так читать эти истории будешь не ты, о господин редактор! Это будут делать те, кому нужны описания фруктов в стихах, и те, кто способен оценить красоту нанизанного на серебряную нить жемчуга! Я знал, что мои слова и слезы ничто для него, но он вдруг понимающе улыбнулся: — Я вижу, ты хорошо меня изучил, о поэт. Вернее, мои требования к возражениям. Хорошо, оставим поэмы о фруктах, если это так важно.   И этот разговор был концом второго этапа.   *** В ту ночь (одну из тысяч ночей) господин Фукума по обыкновению вышел из стены и протянул руку за тем, что я успел «улучшить» в его понимании. Пробежав глазами по тексту, он вздохнул: — Мне кажется, чего-то здесь не хватает. Та же проблема, что и с «Некрономиконом». Ты снова разбрасываешься туманными намеками и даешь беглые упоминания важных сцен. Вот здесь ты просто говоришь, что они предались радостям. Этого мало. Нужно подробно описать, каким именно. Все эти «бессилен описать язык», «достиг единения с ней»  — просто отговорки для авторов, которые не умеют в описания. Ты умеешь. Вам может показаться, что луноликий редактор все еще сердился на меня из-за того, что я отстоял стихотворные вставки, но это не так. Он сердился только из-за срыва дедлайнов и то выражал это мягко и непреклонно. А в тот момент он был настроен весьма незлобиво и источал сияние луны всем своим обликом. — Быть может, ты подскажешь, что же писать, о господин Фукума? — Быть может, подскажу, но сначала хочу увидеть твою схематичную версию. И тут земля ушла у меня из-под ног, ибо многое я повидал и многое знал, но что касается радостей единения, то такому, как я, поэту, жаждущему истины и обитающему разумом в иных мирах, земные наслаждения были чужды и непонятны. — Но для чего? Зачем? Я задумывал это как сборник удивительных историй, сказок. Он сложил руки на груди. — Древние Боги хотят использовать твою книгу для важных дел. Это тоже будет в каком-то смысле энциклопедия, ведь я уже попросил тебя добавить детали быта и сосудов с джиннами для достоверности. И вот теперь возникла надобность в ненавязчивых пояснениях о том, что же происходит за закрытыми дверьми, как вести себя при определенных обстоятельствах, проще говоря, что-то вроде трактата по искусству любви, но с повторяющимися мотивами для лучшего запоминания. — Тогда они выбрали не того, —  прошептал я в ужасе. —  Ибо я никогда не испытывал подобного, оттого и описать могу лишь в общих чертах. Я не знаю, как описать неизведанное! — Но ты же описывал много вещей, которые не знаешь. Ты приводил заклинания, которые сам не использовал. Ты излагал ясным языком чуждые человеческому разуму конструкты. — Все так. Я об этом слышал от тех, кому это не чуждо, а об этой стороне не знаю ничего, ибо никогда не соединялся с женщиной сам, а поэты говорят, что такое можно лишь ощутить, слова бессильны пред опытом. Господин Фукума долго размышлял над моими словами, и мысль его улетела в чуждые человеческому разуму дали. — Ну хорошо. Давай попробуем. Стало быть, тебе просто нужно ощутить самому? К сожалению, я не могу привести сюда женщину, но ты можешь сделать это со мной. — Но ты же пусть и подобный луне ликом, но все же мужчина! — И как это тебе помешает? — Ты утомишься… — Мне уже тысячу раз пришлось утомиться из-за тебя, о поэт, причем разными способами. Так что если я утомлюсь, но ты приобретешь нужный опыт, это будет на пользу делу. И вдруг откуда-то появились из пустоты матрас из мадинского атласа, набитый легчайшим шелком, подушка, набитая перьями птицы Рухх, а господин Фукума отложил свою чудовищную секиру в сторону и сбросил с себя одежды. И если бы я уже не был безумен, разум мой улетел бы в тот миг безвозвратно, и я не сумел бы никогда написать более ни единого стиха. Ибо луноликий редактор предстал предо мной во всем сиянии несравненной красоты. И выглядел он, как юноша, похожий на чистое серебро, и черные волосы струились до самой земли и укрывали его подобно тому, как ночь укрывает день. И лишь только коснулся я их, как они зашевелились и зашелестели, словно были живыми, и были они мягче шелка и блестели как звезды. И только я собирался отпрянуть, ибо сердце мое рвалось из груди от трепета и красоты столь дивной, что невозможно вообразить и отразить в стихах, а меж тем я наблюдал эту красоту прямо перед собой, как волосы луноликого редактора оплели меня, словно дивные шелковые нити. — Куда это ты собрался, о поэт? — спросил он с улыбкой, от которой можно умереть, ибо ее красота не поддавалась описанию. И мне пришлось объяснить ему, что красота его несоразмерна моему желанию, ибо что я могу? Я умолял его отпустить меня и уйти, чтобы я мог выдрать себе бороду и заплакать сильным плачем из-за того, что не могу утолить жажду чистой родниковой водой, поскольку привык пить воду, перемешанную с песком. Но он только посмотрел мне туда, где можно было легко увидеть силу моего желания и твердость его, и заявил: — Но мне кажется, препятствий нет. Давай же. И я посмотрел на него оком любви, и нутро мое затопила великая к нему склонность. И я понимал, что если бы уже не был безумен, то сошел бы с ума от любви к нему, ибо как сказал поэт: Он словно сотканный из тьмы веков, Все нормы красоты исходят от него: И волосы его как шелк из древних снов, И бледен цвет лица, а тело — серебро. Сияет как луна, скажу начистоту. Речь льется словно мед, и гибок стан как ветвь. Не в силах описать я эту красоту: Ни на земле, ни в небе ему подобных нет! И он лег на постель и увлек меня за собой, и черные его волосы рассыпались по подушке, набитой перьями птицы Рухх, но я растерялся и не смел прикоснуться к нему, и тогда он стал говорить мне, что делать, куда девать руки, и я делал то, что говорил мне мой возлюбленный господин. И сначала я сосал его нижнюю губу, и вкус ее был как нежнейший щербет, а после метнул язык между его губ и ощутил сладость его языка. И вот я обнаружил, что мой поднявшийся зебб словно взбесился, и тогда он сказал: — Посмотри, не бойся. Я посмотрел и увидел вещь между его ног, которую бессилен описать язык поэта. И когда я попытался соединиться с ним, то нашел, что нутро моего возлюбленного было девственным — никогда и никто прежде не засовывал в него свой зебб, и оттого при погружении внутрь сосуда любви мой зебб оказался так сильно сжат, что я испытывал удовольствие воистину ни с чем несравнимое. И видя, что он не проливает слезы и только  шепчет что-то на незнакомом мне языке, я обрадовался сильной радостью и пронзал его снова и снова, издавая звуки «йах», «текх» и «фах». И мы предавались любви всю ночь, и вихрь приятных ощущений смыл все мои печали. И вот ночь закончилась, после чего господин Фукума одним словом очистил себя от моего семени, встал, оделся в свои черные одежды и был таков. Я же, помня о том, ради чего господин Фукума снизошел до меня, ничтожного, сел за стол и хотел было записать сцену любви, но вдруг с ужасом осознал, что я ничего не запомнил. Я помнил только, что меня охватило неслыханное счастье, но был бессилен описать это. Я испустил тысячу вздохов и сел править стихотворную вставку, но после нескольких часов страданий мне стало ясно, что писать я больше не могу и не хочу: полнота ощущений прошлой ночи так сказалась на моем даре. — Почему ты ничего не написал, о поэт? — удивился господин Фукума, что на целую ночь стал моим возлюбленным. И тогда я разодрал на себе одежды и принялся рвать на себе волосы, громко плача. — О господин Фукума, сжалься над недостойным! Ты можешь наказать меня каким угодно способом, но я не могу это описать! — Ты же должен был понять, как описать после того, как испытал? — Со мной случилось обратное. Все вылетело из головы, так как я потратил много энергии. Я познал счастье любви, но потерял поэтический дар, и теперь не могу написать ни строчки! — Ну-ну, не преувеличивай, — промолвил он со своей обычной доброжелательной улыбкой. — Если не запомнил с первого раза, сделаем это снова. И снова он сбросил одежды и оплел меня волосами. И я понял, что желаю его сильнейшим желанием, ибо он был подобен луне средь тьмы тысячи ночей. И снова мой поднявшийся зебб вел себя как бешеный, и я осыпал щеки моего возлюбленного  поцелуями и пронзал его зеббом словно копьем. И я издавал звуки «хак» и «бак», «йах», «текх» и «фах», а он подо мной двигался и ерзал, но не издавал никаких звуков, ибо, как сказал мне потом, этим он мог привлечь внимание духов столь ужасных, что все мое заточение могло бы показаться сладким сном. И так проходили мои ночи: днем я писал и правил текст, а ночью было все так, что не описать словами. Однако мой поэтический дар, так внезапно исчезнувший, довольно скоро вернулся ко мне, но я утаивал это от господина Фукумы, ибо не желал лишаться его общества. И сильным желанием желал, чтобы он и дальше приходил ко мне. Но в конце концов он понял, что я обманщик и однажды вместо того, чтобы сбросить с себя одежды спросил: — Хочешь ли ты выйти из этой пещеры, о поэт? И я не знал, как ответить, ибо я хотел выйти из пещеры, но если выбирать, то лучше бы я остался там вечно, если бы он приходил ко мне ночью. — Хочу. Я уже говорил тебе об этом, о господин, и мы заключили договор красным по черному. Но теперь обстоятельства изменились и у меня есть еще условия. — Ты не можешь ставить условия, — мягко возразил господин Фукума. Секира в его руке угрожающе описала круг на земле, но я не боялся. Разве может бояться безумец? Разве может бояться влюбленный безумец? — Почему нет? В договоре две стороны.    — Потому что условия определяет издательство. Не я. — Это условие касается не издательства, а тебя. Мне нужны гарантии, что я вернусь в обычный мир. И что ты… Я не сумел договорить, но он понял. Он всегда все понимал. И он совсем не рассердился на несоразмерность моих желаний здравому смыслу. — Тебе лучше формулировать свои желания тщательней, — ласково проговорил он.  — А то получишь не то, чего ждешь. И тогда я сформулировал точнее. Он кивнул. — О, так гораздо лучше. В таком случае, сейчас тебе лучше вернуться к работе над рукописью и пока не расточать энергию впустую. Но когда мы закончим работу, тогда… И на следующий день, воодушевленный его словами, я расширил несколько сцен и показал ему. Он как всегда подверг их жесточайшей критике. — Хм, ну, с этим можно работать. Ты стилистически отстал на столетия! Я понимаю, ты хочешь, чтобы было красиво, витиевато и прикрыто прозрачными вуалями вроде «зеббов», ну надо же, слово-то какое! Сам придумал? А чем слово «член» хуже? Я еле слышно пробормотал: — Ничем. — Может быть, мне подарить тебе «Справочник порнографа»? Он недавно вышел под моей редакцией. Триста лет его готовили, и наконец-то гора с плеч. Ну да, я ничего не зная об этом, занимался редактурой. Я же редактор, а редактировать нужно уметь что угодно. Впрочем, теперь, благодаря тебе, я внесу изменения в новое издание. На следующий день я заменил «зебб» на «естество» и «член», но господин Фукума не унимался. — Вот, посмотри, — он показал мне совершенно нормальное место в тексте. — Почему у тебя член или похож на орешек или член как у осла, ничего среднего? — Потому что это художественное произведение, героев не видно. Так работает художественный текст. Если я скажу, что член средний, как это вообразить? Но если сказать, что член как у осла, то даже тот, кто никогда не видал осла, поймет, что это значит — большой. Единственное, что он понял из моего крика души, это то, что у книги нет иллюстратора. Он обещал подыскать достойнейшего из достойных. А затем продолжил: — Вот что пишешь ты: «он смотрел на то, как в танце колышется ее стройный стан, и его мужское естество воспряло и рвалось на волю». Но ты можешь так и написать, что «ее соски напряглись так, что их не скрывали даже три слоя нежнейшего шелка, а от колыхания груди в танце его член начал вставать, и он представил, как поймает танцовщицу, когда она будет проплывать мимо, уронит ее себе на колени и, распустив завязки штанов, посадит ее прямо себе на член и втянет в рот дразнящий сосок прямо вместе с тканью, не тратя времени на то, чтобы обнажить ее грудь»... Пока он читал это голосом, что был слаще меда, мой собственный член начал вставать. Но никакой танцовщицы рядом со мной не было, а насадить господина Фукуму на член до окончания работы над текстом я уже не мог, отчего свет стал мраком пред моими очами. Ибо я понял, что в лице моего луноликого редактора соединилось две мои страсти: страсть к неведомому и чудовищному и тот факт, что душа моя не была склонна к женщинам. И я понял, что сократив текст в самом начале, господин Фукума хотел, чтобы оставшиеся истории засияли подобно драгоценным камням. И что смысл этой моей книги и его редакторских правок — в их бесконечности.   *** В пещере живу я, Абд-улла аль-Хазред, счастливец, коего Древние Боги избрали, дабы он открыл всему миру истину. Рядом с пещерой цветет прекрасный сад с фруктовыми деревьями, а прежде, чем сорвать с них спелый плод, следует прочесть им стихи. Не я так придумал, но нахожу это забавным. Сейчас я пишу меньше, чем обычно, зато как всегда: стихи. Я знаю, что ни один читатель никогда не прочтет их, ибо стихи мои не предназначены для печати, ведь такова их судьба. Сегодня вечером я его потревожил и считаю мгновения до его появления. Какое же счастье, что больше мы с господином Фукумой не работаем как писатель и редактор!  Пока я выводил эти строки, он, как всегда, вышел из стены. — Я пришел, как мы и договаривались, о поэт, — сказал он с неизменной улыбкой. И отложил в сторону секиру редактуры. Эта улыбка обещала то самое неслыханное счастье, которое в нашем случае не в силах разрушить даже Разрушительница наслаждений. Но я откладываю перо и чернила в сторону, ибо слова бессильны это описать.