Вороны не прядут

— Входи. Она сидела за прялкой: высокая женщина с волосами цвета воронова крыла, собранными в косу, облаченная в платье цвета весенней листвы, а когда она обернулась, он едва не утонул в синеве ее глаз. — Долго же ты, Ворон, — промолвила она. Колесо вращалось, нити сплетались: черные, красные, зеленые, золотые, серебряные. — Прошу прощения, госпожа, я заблудился в этой кроличьей норе, — как будто бы это оправдание, если его ждала сама… кто? За дни (ночи?) скитаний он успел подзабыть некоторые слова и имена. — Ворон не может заблудиться в кроличьей норе, — наставительно изрекла она. — Ты же хочешь научиться прясть? Так садись скорее. Он хотел сказать, что вороны не только не могут заблудиться в кроличьей норе, но и не прядут, а еще не жнут и не сеют, но почему-то послушно опустился на скамью — за соседнюю молчаливую прялку и взялся за колесо — оно было прохладным, как глоток воды в жаркий полдень. Правда в комнате жарко не было. — Начинай, — велела женщина с синими глазами тоном повелительным, но мягким. — Возьми нить, какая придется по душе, и намотай ее на веретено. Он выбрал несколько серебряных нитей в подражание ее плетению и повернул колесо: оно неохотно поддалось. Нити переплелись и запутались. — Возможно, мне требуются наставления госпожи, — заметил он с улыбкой. — Ибо вороны не прядут и теперь это не просто слова. Вы сами видите, что я в этом не мастер. Она смотрела на него так, как небо смотрит на птицу небесную. — Скажи мне, Ворон. Когда ты прошел через третью дверь, что там было? О, это было не так давно. Он должен вспомнить это слово. Кажется, там был стол с вином, он выпил вина, оно было отвратительным, к тому же там был яд. А потом… — Там был… как же это называется… «гриб», да, это был гриб величиной с добрую лошадь, к нему прилагалась поразительная записка: «Откусишь с левой стороны — останешься на месте, а с правой — вырастешь». Я откусил с обеих сторон, и так и не понял, что во мне изменилось. Выше ростом я не стал и пошел дальше, так что нельзя исключать того, что вырос я над собой. Пока он говорил, то не заметил, как колесо снова начало крутиться, и нить теперь шла ровно, словно каждое слово, которое он вспоминал, придавало ему сил. Монотонно жужжало веретено, а он смотрел, как вьется серебряная нить. Все казалось далеким: вся его жизнь и шлейф великих побед во славу Талига; связи, оставшиеся разорванными или нет; да вообще все. — Ты съел не тот гриб и выпил не то вино, — ласково проговорила синеглазая госпожа, и он только теперь понял, что она поворачивала колесо левой рукой, а не как он — правой. И только сейчас он увидел, что на плече у нее сидит пестрый кот: не зеленый, не синий, не черный, не красный, не серебряный, не золотой, но шерсть его переливалась всеми этими цветами. А вот глаза у кота были… Был ли кот с начала времен? Был ли кот тогда, когда он только вошел? Или только что материализовался из воздуха? И почему так важно, что кот? И почему так важно, что левая рука? Тот, кого называли Вороном, еще раз внимательно оглядел комнату в поисках ответа на вопрос, и в тени увидел гитару. — Пусть так. Но я уже съел и уже выпил. Могу ли я перестать прясть и сыграть для госпожи? В этом я мастер. Ему почему-то казалось важным что-то сделать из того, что он действительно умел. Возможно, гитара призвалась из глубины его сознания, а может, стояла там всегда. — Для меня играть не нужно, — подумав, сказала госпожа. — Однако ты волен делать то, что тебе угодно, пока не покинешь комнату. — В таком случае я сыграю для кота, — весело объявил он. Во взгляде кота он прочел сомнение, и все же потянулся за гитарой. Брошенная им прялка всем своим видом излучала скорбь. Он долго, целую вечность, перебирал струны — серебряные и синие; звуки, что он извлекал из этой удивительной гитары, он прежде никогда не слышал. То был не смех, не плач, то было чистое серебро. — Когда-то я ловил мышей И охранял зерно. Но вот прокисло молоко, И стало нелегко. Отчего в голову шла такая нелепая лирика? Да и музыка, пожалуй, подходящая для кота, но тут же дама! Он снова стал перебирать струны: теперь он слышал шум ветра или моря — невозможно было разобрать. И как, скажите на милость, играть на таком инструменте? — В час угрюмый, В час ночной, Кошка шла к себе домой. В час суровый, В час нежданный Ворон встретился ей странный. Прял на прялке он всю ночь, Был до песен он охоч. Тот, кого называли Вороном, не сразу понял, что эту не менее нелепую песню спел не он. — Черный ворон, который не прядет, отчего ты не идешь вперед? — осведомился кот, сверкая глазищами. И он подумал: а ведь кот прав. Да и синеглазая госпожа прямым текстом сказала, что он может делать, что хочет. Стало быть, ежели прядение не его стезя, ему пора. Он вернул гитару тени и встал. Госпожа даже не шелохнулась, да и кот больше не разговаривал. Ворона, что не прядет, ждала последняя, пятая дверь. И он искренне надеялся, что теперь-то увидит свет солнца.