Титан мельхиор

“... Но ведь глаза – зеркало души” – сказал альфа мэн из тупого сирика. – Нихуя себе заявление, – ответил ему Олежа. Олежа никогда не предположил бы что в двадцать с хвостиком он станет тем полусумасшедшим мужиком который будет ругаться с телевизором вслух, но куда ж жизнь заводит.  И вообще, если это плазма с диагональю в двадцать четыре дюйма, которая вшита в стену кухни, то грех и не поругаться.  Олежа вообще сегодня проснулся и выбрал насилие, будто ночью кровь в венах заменили ртутью и она бурлит внутри него и хочется плеваться ядом. Он к Антону переехал всего лишь неделю назад и до сих пор не адаптировался. Да и как адаптироваться в этой пластмассово инстаграмной квартире? Ей богу он ел мюсли с йогуртом которые в общей сложности стоили дороже чем снять общажную комнату на месяц, в какой-то дохуя фэнси розовой тарелке, и чай у него был не в пакетике а рассыпной, из какой-то чайной которая вся исписана иероглифами неясного происхождения и продавцом который по нечётным дням парень метра два ростом с белёсыми дрэдами и ужасными усами, а по нечётным дням девчуля с розовыми волосами и серёжками в виде редисок. Олеже даже дышать страшно посреди этих ебучих хором где каждый объект стоит как три его почки, а может и того дороже. И ко всему этому ещё прилагался один(1) огромный мужик и две(2) огромных собаки. И все трое как-то слишком фривольно вели себя в этом пространстве символического золота и совсем как-то не боялись ни пачкать всё это богатство ни бить. Олежа конечно не бомж и прям в бедности никогда не жил, у отца денег всегда было полно и голода Олежа не знал, но также надо понимать что отец на всякую хуету денег не тратил. Он вообще как был так и есть мужчина запасливый, копейка к копейке и если этот семидесятилетний стул может жить на последнем издыхании, честном слове и метре синей изоленты, значит будет жить. Олежа даже иногда побаивался что на старости лет он совсем ёбнется и как ДиАйВайщики ютубовские начнёт всерьёз чинить вещи с помощью доширака и клея.  Хотя уже в своём двадцатилетнем с хвостиком возрасте Олежа не мог его за это винить. Конечно отец этого никогда не говорил прямо, но как говорится все симптомы было на лицо, что вот он то голод знал и денег в 90ые не видел от слова совсем. Олежа не мог его винить ни за травму безденежную ни за то как рьяно он пытался экономить, пускай теперь он и сам, весь в отца, и подумать не мог купить какую-то новую вещь, даже если она ему нужна была, он скорее вспорит себе вены чем закажет доставку или купит новую обувь. А Антон был буржуй и Антон вообще не понимал концепт денег. Он не знал что такое дорого, не знал боданий с внутренней жабой, не знал что значит копить. У него денег было всегда столько что коты с качающимися лапками смотрели косо в его сторону. И Олеже честно казалось что это их финансовая пропасть никогда не встанет ему поперёк горла, что он сможет нормально с этим жить и адаптируется к этой новой странной жизни с мужчиной который буквально сделан из золота.  Но он сидел на барном стуле в инстаграмно эстетической кухне, смотрел ебучий сериал на ебучей плазме и жевал свои мюслю с йогуртом которые стот дороже всей его жизни. Свеже купленный томик Капитала Маркса смотрел на него с укором. “Я ещё не проснулся, голова не работает, читать я не буду” думает Олежа и переворачивает томик, чтобы глаза Маркса не смотрели ему в душу. В дверной скважине провернулся ключ и в квартиру ввалились один(1) огромный мужик и две(2) огромных собаки. Из коридора повеяло холодом, на дворе не май месяц. Собаки заскребли когтями по паркету, пластиковый пакет аппетитно опустился на пол и Антон зашуршал своим плащом. На кухне он будет только минут через десять, сначала помыть собакам лапы, потом помыть свои лапы, потом переодеться. А Антон к тому же и черепаха развалюшная которой надо всё делать медлительно и всласть.  Господи как же Олеже хотелось его пырнуть вилкой. Ни за что конкретно, но он выел уже половину своих мюслей и всё ещё был пиздец как сердит ни на что. Хотелось устроить скандал, но это вообще-то токсично и совсем не соотносится с “ненасильственным общением”. А он типо прошаренный, он типо добрый и просветлённый, он такой хуйнёй не занимается.  А хотелось бы. Сирик продолжал бухтеть на фоне и Олежа думал о том как он ещё ненавидит стрейтов и все эти мужицко женские сопли. Он десять раз себя проклял за то что выбрал смотреть эту придурь, а сейчас одна лишь мысль о том чтобы взять пульт и начать снова искать какое-нибудь развлечение на ютубе заставляло его кровь вскипать. – Доброе утро, – десять минут прошли и Антон появился на кухне. “Хуёброе” – подумал Олежа, но ответил: – Доброе. Антон уже потянулся его клюнуть в губы, но Олежа положил свою ладонь ему на губы – Ты ещё зубы не чистил. Это была очень предупредительная фраза. Которую Антон конечно же профукал и всё же клюнул Олежу в щёку. Олежа очень тяжело вздохнул и вытер щёку, и тут уже Антон прочухал каким жаром пышет Олежа и отошёл на безопасное расстояние. – Круасан с колбасой будешь? Олежа очень хотел дуться и гавкаться и вообще идея пырнуть Антона вилкой ещё не до конца ушла. Но круасан с колбасой ему страсть как хотелось. – Буду. И Антон начал себе кашеварить его лухари завтрак. К этому времени две(2) огромных собаки уже откушали своего завтрака и пошли облёживать свою лежанку. Хотя на полпути одна из двух(2) огромных собак будто бы уловила настроение Олежи и пошла тыкаться носом ему в лодыжки. Злиться всё ещё сильно хотелось, но когда добрая большая тёплая собака тычется в лодыжку своим большим влажным носом и смотрит своими огромными ласковыми глазами, злость как будто мало помалу сходила с Олежиных костей. Через минутку или чуть больше он даже чесанул собаку между ушей и собака с благодарностью зевнула. Упала чашка. От грохота Олежу передёрнуло и злость вновь подкралась к костям. Олежа глянул на пол, а на полу лежала совсем целая совсем не разбившаяся розовая чашка. Антон поднял ей и покрутил её в руках с выражением недоумения на лице. – Из чего их делают? Это не было адресовано кому-либо конкретно и это тоже сегодняшним утром бесило Олежу. Антон явно рос в доме настолько огромном что можно было ночью встать и проораться всласть. У Антона вообще была привычка в квартире что-то бухтеть себе под нос. Олежа же привык в замкнутых пространствах быть незаметным и тихим настолько что казалось что его совсем и нет. А потом Антон, на этот раз уже специально, уронил кружку. Кружка отскочила от пола и вновь упала, так и не разбившись. Антон вновь поднял её и снова покрутил. – Третий счастливый, – подначивал Олежа. Антон глянул на него. И было видно что он даже после прогулки был ещё заспанный и нераздуплившийся. И он уронил кружку в третий раз.  И она разлетелась на множество мелких осколков. – Да что б тебя… И впервые за утро у олежи на губах появилась улыбка. Наконец-то уровень сахара в крови поднялся, спасибо большое мюсли и йогурт ценой большей чем вся жизнь Олежи.  Антон стал прибирать кружку. А потом из шкафа с утварью он достал такую же чашку, совершенно розового цвета и этот маленький эпизод с разбитой кружкой ничего не значил. И Олеже было чуть чуть завидно, и чуть чуть грустно, потому что он знал будь он на месте антона он сам бы себя по рукам бил и называл говорил что у него руки крюки и вообще как его земля носит. А Антону хоть бы хны, у него этих кружек мульярд. Захочет вообще все кружки в старне выкупит. – Сделай мне тоже кофе, пожалуйста, – сказал олежа и протянул свою уже пустую кружку когда Антон достал кофейник. И вот в дорогой инстрагрмной квартире один(1) огромный мужик делал Олеже кофе в кофейнике из финляндии, потому что с боку на кофейнике был нарисован мумин тролль и написана марка финляндского кофейника.  Всё это казалось каким-то сюром. И квартира, и мужик, и мюсли, и кофейник. Всё это было как-то глупо и нереально. – Что смотришь? – Да чёрт его знает. Что-то. Антон наворачивал свой омлет и свой круассан с колбасой. Олежа смотрел на него и всё ещё после шести месяцев каких-то странных недогомосексуальных недодружеских недопонятно каких отношений он всё ещё не мог понять как они вообще сошлись. Потому что он улыбался и всё ещё думал о том что у Антона в выдвижном ящике с вилками ножами и ложками лежит Олежина вилка доставшаяся ему от прабабушки из титана мельхиора, и этот титан мельхиор мог бы приятно смотрится в шее Антона. И Маркс, который сейчас лежал лицом в стол, не осудил бы его и даже бы поддержал эту затею. Да и Олежа знал, что когда великая мировая социалистическая революция всё же начнётся, он не поколеблется и отдаст Антона на гильотинирование. Антон заметил что Олежа на него смотрит.  Олежа просто боднул его в плечо и вернулся к сирику, кружке кофе и круассану. – Люблю тебя очень. Антон застопорился. От чего-то он всегда стопорился когда Олежа говорил “люблю” будто не в любви он признавался а в помоях Антона таскал. Странное вообще у Антона было отношения к слову “люблю”. Сосать на коленях стоя по пять часов незнакомому мужику из грайндра? Без вопросов. Сказать  парню за которым он таскался уже пару лет “люблю”? А как насчёт выпрыгнуть из окна с двенадцатого этажа?  – И я тебя, – заставил себя ответить Антон. – Надо будет потом съездить докупить кружек. Хочу таких же зелёных. – Зелёных? – переспросил Олежа. Антон остановился и задумался. – Я очень сильно предполагаю что зелёных. – Предполагай, – улыбнулся Олежа. Кривое у Антона зеркало души какое-то. Не мог что ли этот один(1) огромный мужик заказать себе чего подороже?