Раннее утро

Они вдвоём в мастерской, и утро совсем раннее. Аннатар рассчитывал побыть в одиночестве, когда шёл сюда, но Келебримбор явился первым — как будто ещё на рассвете. Или даже вовсе не уходил? Прозрачный утренний свет заливает мастерскую, и в нём всё вокруг тоже кажется прозрачным, зыбким — словно видение. Но пока рано для видений, думает Аннатар. Пока и чистый воздух, и тишина, и царящий над городом покой настоящие.  Аннатар идёт к столу с чертежами, садится, задумчиво перебирает записи, как будто не замечая погружённого в свои мысли Келебримбора, хотя тот сидит напротив. О чём он думает? Над чем работает? Что здесь делал всю ночь? Тратил время и силы вовсе не на то, на что должен был. Все эти чертежи и записи — посвящены Эрегиону и потому не слишком интересны. Какие-то фонтаны на площадях, статуи, новая отделка для одной из западных башен — всё это скоро не будет иметь значения. На мгновение Аннатару кажется, что в сердце впивается игла, но это так мимолётно, от этого так легко отмахнуться: Эрегион прекрасен, в него было вложено много труда, много любви и жажды творения, но… Золотая прядь падает на лист с чертежом, который рассматривает Аннатар, и он небрежно отбрасывает её на спину. Затем возвращает лист на стол и отворачивается. От этой тишины, от размышлений о неизбежном, от несбывшегося желания побыть здесь одному его накрывает смутной тревогой.  Неожиданно раздаётся: — Позволишь? — И Келебримбор проводит рукой по его волосам, разделяя локоны, пропуская их сквозь пальцы. Аннатар едва заметно вздрагивает, но не отстраняется. Когда он успел встать из-за стола и подойти так близко? Но это не… неприятно, напротив. От прикосновений как будто разбегаются горячие искры — и в утренней прохладе мастерской они согревают, и тревога тает в них. — Ты не убираешь их в косы и даже не собираешь на затылке — но, наверное, тебе и не страшно, если их заденет огнём? Аннатар качает головой так, чтобы пряди волос скользнули сквозь пальцы Келебримбора, и отвечает небрежно: — Не полетят.  — Как самоуверенно! — смеётся Келебримбор. — Но, может, ты и прав. Как может им быть страшен огонь, если они, ты знаешь, сами похожи на расплавленное золото, на огонь, который раздувают кузнечные мехи, на свет солнца и луны вместе. Хотя, конечно, ты знаешь. Но всякий раз, когда ты приходишь в мастерскую, ты просто перехватываешь несколько прядей шнурком. Хотя,  понимаю, венец здесь как будто и неуместен, а твои волосы сами по себе украшение. Аннатар чуть кривит губы  (Келебримбор всё равно не видит) и говорит тихо, очень тихо: — Если хочешь, можешь расчесать их так, как тебе нравится.  — А… — запинается Келебримбор и в голосе его слышно смущение, — в самом деле! Я мог бы… я думал об этом… Где-то здесь был гребень. Кто-то принёс его — и так и оставил. Аннатар оборачивается, чтобы встретиться с ним взглядом. Смех ещё блестит в глазах, но в лице — то же смущение, что и в голосе.  Несколько мгновений они смотрят друг на друга, потом Келебримбор стремительно исчезает в другом конце мастерской — и появляется уже с деревянным гребнем. — Кто-то оставил его здесь — может быть, и я. Позволишь? — повторяет он. Это вовсе не то, зачем Аннатар так рано пришёл в мастерскую, но теперь ему любопытно. Никто никогда не расчёсывал ему волосы — и тем более не говорил так о них, как теперь Келебримбор. Не всегда понятно, что у него на уме… Хотя как будто ни одной своей мысли он не может скрыть от Аннатара, и всё же иногда говорит что-то неожиданное. А значит, и думает, и делает. Аннатар садится на низкую табуретку и прикрывает глаза. Он чувствует, как Келебримбор развязывает кожаный шнурок, которым стянуты несколько прядей волос, а затем проводит гребнем — один взмах, другой. И тепло снова искрами рассыпается по всему телу. Келебримбор отделяет несколько прядей — которые растут от висков — и соединяет их на затылке. Аннатар чувствуёт его лёгкие, быстрые прикосновения. — Так лучше, — тихо говорит Келебримбор. — Пусть и простой шнурок, но… Аннатар заводит руку назад — на мгновение касается руки Келебримбора, а затем — узла на затылке: пряди собраны… как будто бабочкой? Или цветком? — Как ты это сделал? Я даже не почувствовал. — Вдруг пришло в голову, как можно переплести пряди, чтобы придать им такую форму, — отвечает Келебримбор. — Здесь наверняка где-то есть зеркало. Хочешь взглянуть? Он ещё раз проводит по волосам Аннатара. И тот качает головой и говорит: — Если ты думаешь, что вышло красиво, я тебе верю. Хочется что-то ещё прибавить или, в самом деле, попросить зеркало, или…  Но раздаются шаги, затем открывается дверь — и заходит, прижимая к груди кучу свитков, Мирдания. — А, вот и ты! — Келебримбор оборачивается к ней.  — Я принесла всё, что ты просил, лорд Келебримбор. Доброе утро, — добавляет она, заметив Аннатара и чуть смешавшись. Он молча кивает.  — Прекрасно! — восклицает Келебримбор. — Сейчас посмотрим. Они уходят к другому столу, чтобы разложить всё и рассмотреть повнимательней. Аннатар снова проводит рукой по волосам. Бабочка? Цветок? Как он так легко собрал их в сложный узел?.. И шнурок полностью спрятан под ним, как будто пряди сами так переплелись, и ничто их не держит. — А, Мирдания, — доносится до него голос Келебримбора, — я бы хотел тебя ещё кое о чём попросить… Но Аннатар не слушает. Всё это не имеет значения — и должно прекратиться как можно скорей. Нужно сделать так, чтобы прекратилось: у них есть дела поважней украшения Эрегиона или что там ещё пришло в голову лорду Келебримбору. На следующее утро Аннатар вновь приходит в мастерскую пораньше, едва рассвело — и так тихо вокруг, и воздух ещё такой холодный, и лучи солнца так прозрачны, что всё, чего они касаются, будто вот-вот пойдёт рябью и растает — и снова он не один! Но в этот раз Келебримбор как будто ждёт его. Он стоит у окна и что-то вертит в руках. И говорит, едва только Аннатар переступает порог мастерской: — Ты снова здесь с первыми лучами. Я гадал, появишься ли ты так же рано, как вчера — и рад, что не обманулся. Аннатару не нравится чувствовать, что его застали врасплох, но он не ожидал этих слов. Не успевает он ответить, как Келебримбор продолжает: — Вчера я кое о чём подумал… может, ты скажешь, это недостойно моего мастерства, но посмотри.  В ясном утреннем свете Аннатар видит на ладони Келебримбора маленькую — он хмурится, пытаясь понять, что это — пряжку? Застёжку? Золотая, она сияет в лучах солца. — А, — улыбка освещает лицо Келебримбора, — ты не догадался! Это для волос! Я подумал: было бы забавно сделать заколку, которая позволяла бы собирать волосы в красивый узел, согласись? Как вчера сделал я, но чтобы ты и сам мог, без моей — или чьей-то ещё — помощи? И даже без зеркала. Возьми, попробуй. Аннатар смотрит на крошечную золотую безделушку почти с отвращением, которое лучше бы скрыть. Зачем она?.. Когда у них столько дел куда более важных! Вот чем он вчера занимался! Вот с чем просил помочь Мирданию, а она, конечно, с радостью согласилась. Любопытно, он сказал, для кого эта заколка? И всё-таки — невольно — Аннатар восхищается тонкой работой и не может отогнать любопытство: как устроена эта безделушка? Как она схватит его волосы, чтобы собрать их в точности так же, как сам Келебримбор собрал вчера? — Попробуй, — повторяется Келебримбор, протягивая руку. Аннатар внимательно смотрит на него, пытаясь… желая… понять… Но солнце разбрасывает золотые блики, и утренний воздух кружит голову, и делать нечего: Аннатар берёт заколку из рук Келебримбора. — Тебе показать, как она работает или сам разберёшься? Аннатар молчит, с задумчивой улыбкой разглядывая заколку. — Она будет неотличима от твоих волос, не так ли?  Медленно Аннатар кивает, вспоминая вчерашнее утро и поток  обжигающих огоньков — как солнечные блики, как искры от костра— охвативший его. — Покажи, как она работает, — говорит он.  Лицо Келебримбора светлеет, в глазах пляшут весёлые огоньки. Уже поздним вечером — в одиночестве собственных покоев — Аннатар вытягивает заколку из волос: она послушно скользит, не цепляясь и не спутывая пряди. Крошечная безделушка — но каждая деталь тщательно продумана, подогнана одна к другой, и такая изящная, такая выверенная… Несколько мгновений он смотрит на неё и ждёт волны раздражения — какая глупость тратить время на такое! Но раздражение не приходит.