В стеклянном чреве реторты

«Алхимия — способ взаимного пресуществления материи и алхимика, действующих одновременно друг на друга и друг через друга.»

О, мерзкое чудовище и любимое дитя. Мерное движение припухших сочленений, робкий, пульсирующий ритм. Нежные щели опущенных голубоватых век, покрытых тонкой сеточкой сосудов под почти прозрачной кожей, отливающей драгоценным перламутром. Острые гладкие скулы, линия которых словно нашептывает о будущих посмертных изменениях. Уронив тонкие руки на стол, Рейстлин смотрит на гомункула. Тот, успокоенный заклинаниями, спит в стеклянном чреве реторты, еще не рожденный, но уже существующий — противоречивое порождение запретного искусства мага, воплощенное чудо, наглядное произведение почти что божественного мастерства, дерзкая мечта ремесленника, жаждущего занять чужое место, ребенка, забравшегося без спросу в отцовскую мастерскую.  Рейстлин закрывает глаза, хочет увидеть, каким он будет. Каким маг желает, чтобы он был — но под веками клубится чернота грозовым чернильным облаком, сквозь которую проглядывает чужой строгий взгляд, сурово вопрошающий: «Что ты делаешь и зачем?»  Рейстлин открывает глаза и продолжает смотреть неотрывно, до жжения и цветных кругов. Можно ли назвать лицом лицо искусственного создания, которого даже его создатель не рискует сравнивать с человеком? Искра разума вряд ли когда-нибудь осветит его взгляд, а речь — облагородит его плотно сжатый безгубый рот. Через толщу раствора личико выглядит одновременно и лицом младенца — и мордой умирающей куницы. Искусственное, возникшее в долг, тайно, словно сворованное и поэтому уже до рождения отмеченное умиранием. «Что я делаю? Зачем? — думает Рейстлин. — Вот он, передо мной, созданный из материи, лишенный души, но живой, созданный моей волей и моим искусством — никто не может повторить. Не будет ли он моим величайшим поражением?»  Чем лучше изощренное произведение утонченного искусства — простого заклинания, брошенного вскользь, чтобы подогреть воду в чайнике?  Гомункул дрожит, как солнце, на которое утопленник смотрит сквозь толщу воды, еще греющее, но уже чужое, и поднимает тонкие пергаментные веки. Глаза у него водянистые, сероватые, как первые осенние лужи, искрапанные мелким дождем, омытые живительным раствором, со сжавшимся зрачком. Ему страшно? Больно? Он зол на своего создателя, который вырвал его из укромной тьмы несуществования, заставив проявиться там, где ему быть не полагалось — на чужой плоскости бытия, до отвращения материальной, тяжелой и буквальной, в реторте, за толстым холодным стеклом.  Рейстлин отводит взгляд и злится на себя за невольное смущение, за робость и опаску. Перед кем? Нет никого — кроме его самого. Маг поднимается и выходит, плотно затворяя за собой дверь лаборатории в недрах Башни, куда нет хода божественным силам, кроме его собственных, пока еще таких болезненных. Он — как страдающий лихорадкой, приметивший в недрах своего недуга, горячки и бреда отблеск выздоровления. Он долго и старательно вынашивает этот плод любви философской ртути и философской серы, красного льва, безупречную и чистую мечту о совершенной тетрасомате, о высоком магистериуме. Нет и не может быть места для роскоши бесплодных сомнений. Настоящие сомнения — питают искусство и рождаются в разуме. В записях об этом опыте Рейстлин сегодня отметит: «Завершился Цитринитас, началась стадия Рубедо».