Асимптота

Во рту так кисло, что слова вылетают с ядом, заставляя Мухтара поджать уши, а Диму — до скрипа сцепить зубы и ничего не говорить. Сейчас не нужно. — Держат меня, как собаку, — говорит Игорь. И Мухтар перестаёт вилять хвостом, укладывает морду на лапы и поскуливает. Вот он — пёс. Разве это плохо? Самый достойный из всех людей, а Игорь так отзывается. — Ты прости, — говорит Гром, наклоняется и рукой ведёт за ухом. Мухтар на ласку приветлив и очень охотлив, но сейчас только жмурит глаза и уворачивается. Ничего, думает Игорь. Он его понимает. Он бы сам от себя увернулся, если бы только мог. Тело бы это содрал с себя по кусочкам, по лоскутам бы разрезал, пока не освободился нутром. Паршивым, ядовитым, но своим нутром. Люди бы тогда хотя бы увидели, какой он настоящий. Что эти синяки, что этот небрежный вид, натянутый козырёк кепки почти до глаз, сигарета в руках — это даже не малая доля его самого. Теперь истину отражают какие-то совсем не относящиеся к нему вещи. Раньше-то как было — он смотрел в зеркало и видел Игоря Грома. Сейчас он смотрит и надеется, что отражение его обмануло. Он выглядит паршиво. Но чувствует себя ещё хуже. — Обидел его, — вздыхает Игорь. Откидывается на спинку стула и закрывает глаза. У него теперь такое хобби — обижать людей. Каждого, кто подходит достаточно близко, чтобы его задеть. Дима молчит. Диме неловко пребывать рядом. Игорь его не гонит, потому что кишка тонка, но каждый раз надеется и боится, что в следующий раз он не придёт. Что всё же найдёт в себе силы развернуться на полпути и уйти куда-то, где не так тоскливо. Можно даже не прощаться — Игорь всё поймёт и не осудит. Дима-то вон какой хороший. А заражается от него всякой ерундой. Слушает все эти несобранные воедино мысли. Ещё и смотрит с сочувствием (и зря). Игорь сочувствия не заслужил. Игорь заслужил хорошенький удар под дых. Несколько «ласковых» о том, что он дерьмо, а не человек. Горькое чувство на языке Игорь проглатывает с горячим чаем. Обжигает язык, но даже не морщится. — Ты не голоден? — спрашивает Дима. И у кого он в гостях? Это Игорь должен задавать этот вопрос. Игорь, который всё же домой покупает чужой любимый чай и печенье к нему. Всё для Димы, лишь бы после работы заглядывал в эту берлогу и горечь приправлял сладостью покупной выпечки. У Игоря ком стоит в горле, когда он качает головой. Когда Дима перестаёт что-либо рассказывать. С каждым разом у него всё меньше и меньше новостей. С каждым разом у него всё меньше и меньше причин оставаться на чай. Игорь всё же спрашивает: — Ты-то сам не голоден? Дима говорит «нет», потому что перед тем, как сюда прийти, он поел. Знает же, что холодильник в этом доме пустой, как и чужая голова. То есть, Игорь думает так, что Дима знает. Игорь думает о том, что Дима думает, ведь спрашивать об этом бесполезно. Дима никогда не скажет ему о том, что способно ранить, даже если это будет кристальной правдой. Правда она, говорил ему как-то Дима, тоже субъективна. И если что-то и есть объективно правильное и честное, так это предметы, на которые можно указать. Вот Дима и указывает на свой чай. — Мне этого за глаза хватает. За глаза. За шиворот. В душу. Где-то между. В полость органов. В голову. В пространство между позвонками. Всюду этот чай залить. Они пьют его так часто, что удивительно, что ещё не захлебнулись в нём. — Игорь, — Дима смотрит на него, немного опустив голову, словно вовсе и не хочет смотреть. Игорь так делает, когда умывается, чтобы рожей своей не отсветить на хрусталике глаза. — М? — Игорь приподнимает бровь. — Мне уже пора. Дима говорит об этом так, словно виноват во времени. Словно это он подкручивал стрелки часов, чтобы поскорее свалить. Игорь ведь его не обвиняет, пожимает плечами и свободно говорит «иди». Раз пора, то кто он такой, чтобы задерживать занятого человека. Это у Игоря сейчас ни работы, ни планов, ни особых стремлений. Эта жизнь сделала с ним самое важное — размотала по асфальту, собрала в больнице и выбросила обратно в жизнь, в залог забрав его воспоминания. Игорь знает, что случилось что-то плохое, но он не помнит об этом, потому сам себе всё ещё кажется сумасшедшим. Но есть и хорошее — он больше не заваливается в участок, забывшись, кто он и где теперь. Дима уводил его домой, говорил, что всё в порядке, что нет ничего страшного в том, чтобы перепугать новичков в отделе. Они же ко всему должны быть готовы, Игорь. «И даже к сумасшедшим?» И даже к ним. Правда, Дима тогда посерел и тихо сказал «ты не сумасшедший, Игорь». Наверное, просто несчастный человек. А за такое не осуждают. За такое не закрывают в обезьяннике. Хотя именно там Игорю и место. По крайней мере, он так считает. — Чего ждёшь? — Игорь смотрит всё ещё с вопросом. Дима мнётся, хотя кружка его пуста. Игорь подливает кипятка себе, подливает, что уже и не чай пьет, а эту безвкусную обжигающую воду. И не видит в этом никакой разницы. Ох, знал бы Дима, как теперь ему плевать на все эти цвета и вкусы. Для Игоря почти всё на один лад. Жизнь попала на какую-то однообразную волну. Дни серые, еда безвкусная, а он сам состоит из этих же вещей, что его наполняют. У Игоря нет новых историй. Нет тем, которыми он смог бы удержать людей рядом. Ты, Дима, лучше иди, пока это не стало неловким. — Я спросить хотел, — Дима тянется к кружке, забирает её со стола и моет сам. Печенье убирает на полку. Вздыхает, когда видит, что Игорь отхлёбывает горячую жидкость со вкусом абсолютного ничего. — Вкусно? Это не то, что он хотел спросить, но вырывается из груди первее. — Не знаю, — Игорь жмёт плечами. — Позволишь? Дима забирает из его рук эту воду, выбрасывает чайный пакетик, моет посуду. — Ты о чём-то спросить меня хотел? — Да, точно, — Дима выныривает из своих короткий размышлений. — Я спросить хотел… может, мне остаться сегодня у тебя? Игорь удивлён, что Диме требуется на это разрешение. Больше он удивлён с того, что это его собственная инициатива. Игорь никогда не предлагает, даже намёками не говорит «ну ты останься хотя бы ещё на час». Они бы могли посидеть в тишине, неловкости и полной опустошённости, с виной за плечами и грязной посудой в раковине. Дима делает его дом чистым и совсем немного делает чистым его, будто бы обеляя совесть и руки. Будто бы пытаясь натянуть рукава до самых костяшек и скрыть то, насколько они сбиты. Даже если его руки зажили, Игорь чувствует в них боль. Отголоски старых воспоминаний. — Если хочешь, то оставайся, — Игорь оборачивается к нему через плечо. Дима наклоняется к Мухтару и треплет его за ушами. Муха не отворачивается, даже рад этому вниманию. Игорь пса понимает больше, чем этого человека рядом. — Да я хочу, просто не знаю, вдруг вам тут и двоим хорошо, — Дима улыбается собаке. — Хорошо же? — спрашивает у него. Морда собачья язык высовывает. Хорошо-то оно хорошо. Получше, видимо, чем с лучшим другом, которого именуют хозяином. Игорю не нравится это слово. Хозяин. Будто Муха ему принадлежит, а Муха, в общем-то, вполне свободный пёс, просто заперт здесь с ним, как в камере, но это явление, как природный катаклизм — его нужно пережить и не сетовать на погоду. Микроклимат в квартире точно такой, какой может быть. — Втроём будет лучше, — говорит Игорь. Он не может согласиться, что им здесь хорошо: всем вместе или каждому по отдельности. Просто Игорь не знает, какими словами верно описать ту погоду, что собирается под потолком. Тот холод, что ощущается в ногах и руках. Всю эту изморозь в груди. Его душа будто покрывается инеем, и вроде красиво, но вот-вот пойдёт трещинами от перепада температур. Он согрел свои руки о кружку, а вот грудь недостаточно ещё вспорол, чтобы тепло коснулось и сердца. Порой Игорь смотрит на стену, как в пустую даль, и не может понять, где он находится и почему. Это его дом или не его дом, а он просто поверил людям, что пытаются его обмануть? Как он верит отражению, хотя и знает, что никогда в жизни своей так не выглядел. Глаза подводят. Память сбоит. Он весь из этих неровностей себя собирает и удивляется, отчего люди рядом с ним чувствуют боль. Почему он так сильно укалывает их, едва протянув руку для знакомства. Хочется сказать: Дим, я потерял семью. Я потерял друзей. Я потерял всех своих близких и себя самого. Но каково будет Диме это слышать? Каково вообще слушать другу о том, что его друг потерял всех друзей? А я для тебя, Игорь, кто? Дима обязательно это спросит, а Игорь обязательно всё испортит, потому что не найдёт ответа. — Ты хорошо с ним ладишь, — Игорь позволяет себе улыбку. Чистую такую, недолгую, когда смотрит на довольного Мухтара и не менее довольного Дубина. — Да, я с собаками умею. Игорь хмыкает «да, умеешь», и это несёт за собой совсем не ту интонацию и не те слова. Игорь на своей шкуре просто знает, как Дима с собаками умеет. Особенно с брошенными и ненужными. Игорь когда-то забрал Муху себе. Теперь Дима делает с ним то же самое. — Я постелю нам на диване, дам тебе отдельное одеяло и подушку. Игорь не геройствует в быту, не говорит, что поспит на полу или вообще обойдётся без сна. Он даже если не будет спать, то всё равно расстелет диван, чтобы Дима понапрасну не волновался. Иначе же не останется, потому что насобирать с десяток причин уйти легче, чем найти хоть одну весомую причину остаться. Провести здесь дольше необходимого времени. Дима высчитывает эти минуты в личном графике. Составляет, наверное, на месяц вперёд приходы на чай, а Игорь ждёт у порога или просто закуривает у окна, если остаётся один. Диме не нравится, когда он уходит в ночь бродить по улицам. Не нравится, когда он встречается с Лилей. Диме не нравится ещё много вещей, но даже их оказывается недостаточно, чтобы отвернуться. Порой они ругаются, но это так невзрачно, что Игорь не прокручивает ничего, кроме разочарованного взгляда в своей голове. — Странно, что мы, вот, спим вместе, а друг другу всё ещё никто, — эти слова не звучат, но Игорь представляет, с какой бы неловкостью Дима мог их протянуть. С каким смехом он бы назвал их дураками. Игорь думает, что их отношения ненормальные, они находятся в патологии и вот-вот станут каким-то хроническим заболеванием, когда и вместе не получается, и порознь уже никак нельзя. Выходит, что только Игорь думает о том, что они друг другу никто. И думает об этом снова, доставая чистое постельное бельё. Кто-то почему-то был уверен, что у такого больного, как он, все вещи покрыты заплатками, что он не включает стиральную машину, что он не моет посуду, что он не готовит, не бреется, не моет волосы, что его «наплевать» покрывает плесенью всё вокруг. Выходит, что Игорь даже как-то болеет не так, ведь носит относительно чистые вещи, по утрам чистит зубы и умывается. Что он даже ест еду, и порой в компании близкого ему человека. Внутренний голос спрашивает: разве может он быть несчастен? И этот же голос вечером потом говорит ему о том, насколько всё бездарно упущено. Половина жизни прошла ради того, чтобы распасться на несколько гектаров закопанных могил — с камнями, крестами и старыми фотографиями. Когда Игорь думает о смерти, он не испытывает ничего, кроме сожаления, что не оказался в могиле раньше всех тех, кто его любил и кого любил он сам. Это чувство в нём теперь такое короткое, как поводок. И он готов вручить его только одному человеку, потому что на большее его просто не хватит. Он не дотянется до других людей, даже если вдруг проснётся и подумает, что это нужно. Что одиночество губит его сильнее тишины и спокойствия в жизни. Игорь давно уже просыпается с осознанием того, что ему некуда идти. И это не дарит свободу. Не дарит спокойствие. Оказалось, не иметь никаких перспектив — поганое дело. Он как засохший цветок, который забывают выбросить и время от времени поливают по старой привычке. Дима приходит, наполняет его жизнью, а потом уходит, а Игорь остаётся в стороне. Всегда где-то там. Раньше он думал, что ему проще одному, но он не испытывал одиночества по Юнгу, а это оказалось тоскливо. Быть у себя на уме и молчать, и если появятся слова, то не мочь их произнести. Всё, что Игорь говорит, тенью залегает на чужом лице. Диме тяжело, Игорь это знает. Но он совсем не смягчается. В злом желании его задеть, он выдыхает порой дым ему в лицо, говорит, что Дима плохо старается, что не ищет настоящих злодеев, а всё, что делает — пытается умаслить руководство. Они оба знают, что это не так, но порой Игорь смотрит и не видит продвижения в деле. И он знает, что Дима не будет действовать его методами. И что, возможно, никого он и не поймает. Но в этом ли смысл? В этом ли истинная причина его попыток оттолкнуть Диму достаточно, чтобы не ранить ещё сильнее? Игорь сам себя ощущает болотом, трясиной, которая способна утянуть на дно. Диме не стоит так много и часто оказываться здесь. Не стоит оставаться на ночь. Не стоит, повторяет для себя Гром, бросая вторую подушку на диван. Он эгоист, раз позволяет этому происходить. Раз пользуется этой незаслуженной добротой. Дима для него если не всё, то большая часть чего-то огромного, что раньше было в его жизни, пока не истлело окурком и не смялось в консервной банке, стоящей на подоконнике вместо пепельницы. — Я покурю и приду, — Игорь отходит к окну, а Диме кивает в сторону дивана. — Если хочешь, то можешь принять душ. Взять мои вещи. Что угодно, думает Игорь. Ему говорили, что любовь не нужно заслуживать, но он смотри на Дубина и думает, что тот заслужил. Что он сделал всё, чтобы его любили. По крайней мере, иначе это чувство внутри не объяснить. Среди всей остальной серости и апатии именно это чувство кажется пёстрым и выделяющимся. И оттого более тоскливым, не дающим Игорю окончательного покоя. Любовь не лечит — Игорь в этом уверен. Она постоянно срывает пластырь и заставляет рану кровоточить. Любовь не лекарство. И люди не спасение. Но и то, и другое почему-то обязательно должно быть в жизни. И в его — тоже. Это раздражает. Игорь злится на себя за то, что всё ещё умеет чувствовать. Что ему по большей части всё равно и плевать, но внутри могилу роют черви, и он это копошение никак не может заглушить. Главное, радость в нём легко сходит на нет, а эта тоска служит перманентным фоном, как светильник, который забыли выключить, и он продолжает работать даже при дневном свете. Незаметный, но он всё ещё есть. Дима уходит принимать душ. Слышно, как он открывает воду, а потом открывает его шкаф. Дима достаёт его вещи, может, даже принюхивается к ним — не пропахло ли всё табаком. Морщится, потому что пропахло. А Игорь не думает бросать. Он задумчиво подносит зажигалку, затягивается и не думает остановиться. Маленький огонь горит в его руке, и он к нему протягивает руку, ведёт ладонью, как в детстве, когда показываешь фокус — смотри, могу ладонью провести по пламени. И проводишь, не опалив свою кожу. Удивляя вокруг ребят. В детстве всё кажется забавным испытанием. С возрастом испытания больше не приносят радость. Мозг ржавеет и с трудом создаёт новые связи. Игорь слышит, как он нехотя работает. Как подбрасывает все эти воспоминания. Вместо того, чтобы провести ладонью над огнём, он задерживает свою ладонь, пока кожу не начинает жечь. Это больно, но это его отрезвляет. Как задержать руку над горячей плитой. Как обхватит горячую кружку. Как схватиться за чайник, проверяя его температуру (а он свистит, будто бы этого недостаточно). Игорь курит задумчиво. По крайней мере он в курсе, как выглядит со стороны. И это забавно, потому что на самом деле в его голове нет никаких особых мыслей. Там только двери, ключ от которых он потерял и, если честно, боится найти. Заглянуть в себя — вот это страшно. Когда знаешь, что ты нехороший человек, это становится моральным испытанием. Игорю хотелось бы быть получше, но он точно знает, что недостаточно об этом думать. А действия его просты — поднести фильтр к губам, сделать глубокий вдох, открыть форточку и сделать выдох. Пока Дима создаёт в его квартире шум, Игорю становится спокойнее. В этот вечер он не один, это будет доставлять неудобства, но это всяко лучше, чем все прошлые вечера в тягостном одиночестве. Никому не говоря, Игорь всё же временами выбирается в ночь, а потом эти воспоминания пытается похоронить. Дима за него волнуется, а он волнуется за Диму, и никто из них ничего с этим не делает. Игорь чувствует, что ладонь отзывается болью. Он сжимает её в кулак, чтобы стало ещё больнее. Затягивается и выдыхает медленно вверх. Горло дерёт, но он повторяет это ещё раз и ещё. Зачем ты это делаешь, Игорь? Ему пора остановиться, но кровь только приходит в движение. Он будто просыпается от долгого сна, опускает взгляд вниз, на улицу за окном и с точностью до последней мысли осознаёт, что на самом деле ни о чём конкретном не думал. Просто образы в голове. Просто картинки. Он рисует эти двери в своём разуме, выбирает им форму и цвет, выбирает им материал, и даже не пробудет постучаться. Там, за этими дверьми, ему могут ответить. Там может выйти другой человек, настоящий Игорь Гром и не поверить в то, кем он стал. Собственно, а кем он стал? Не тенью, не скелетом в шкафу, не печальным воспоминанием. Он так разбит, что в это трудно поверить. И жалость к себе испытывать не намерен. Он просто знает, что из него просачивается жизнь, просто ощущает это ежедневно — и на этом всё. Утопающий сам должен себя спасти, а у Игоря нет на это никакого желания. Он был бы не против утонуть. Уснуть и закончить этот долгий до ужаса день, который будет длиться ещё целые годы, десятилетия впустую. Игорь раздумывает об этом, стряхивая пепел в консервную банку. Пытается сосредоточиться на чём-то одном. И с ужасом понимает, что на самом деле он не так несчастен, как это можно вообразить. Ему никак — и это основа его новой личности. Он даже не уверен, что всё вокруг достаточно настоящее. Его мысли уплывают то туда, то сюда. Заканчивается сигарета. Гром смотрит на этот окурок, и делает единственное, что может — тушит его об своё запястье. Прокручивает ещё, словно боль ему не знакома. Но на самом деле он стискивает челюсть, чтобы не зарычать, чтобы не привлечь к себе внимание. Инстинкты говорят расслабить пальцы, но Игорь все дела доводит до конца. И это — тоже. Не убирает сигарету, пока та не сжимается в гармошку, а свежий ожог не отдаёт в голове чем-то белым и красным. Все чувства становятся яркими. Нет, Игорь не ловит кайф, только за узды хватает чувство настоящего. В этом настоящем его настигает Дима. Игорь бросает окурок в пепельницу, но не пытается скрыть следы — это было бы уже глупо, Дима ведь не слепой. В отличие от него он видит и понимает больше вещей. — Лучше ничего не говори, — советует Игорь, чтобы избежать неловкости. На запястье красуется размазанный ожог. Дима смотрит на эту точку, потом смотрит в две точки — а именно в его глаза. — Почему ты делаешь себе больно? Спрашивает спокойно. Но Игорь не делает себе больно, он просто пытается почувствовать себя живым. — Всем бывает больно. Это нормально. — Тебе легче от этого? — Дима кивает на руку. Ему хочется провести пальцем, но там уже достаточно надавил Игорь, будто вдавливал окурок в себя. Хотя, видимо, не будто. Он использовал своё тело вместо стены, о которую размазывают бычки, чтобы те перестали тлеть. Игорь сделал то, что уже ощущал на себе — размазал, раздавил и выбросил. Какая в этом проблема, Дима? Иди спать. — Не знаю. Игорь не уверен, что легче ему вообще станет. Но Дима качает головой. Старается смотреть без осуждения, но он буквально совокупность трёх взглядов Карла Блоха «В римской остерии». Рука горит огнём, тем самым, от которого Игорь прикуривал. Завтра в этой руке ему больно будет держать кружку, но он продолжит это делать. Он не изменит своим привычкам. Он сделает себе больнее. Словно в доказательство того, что никто другой с этим лучше не справится. Он проверяет себя на прочность. Он находит ещё несколько оправданий и мотивов, даже если в моменте его голова была пуста, и он просто… делал. То, что знал, умел и помнил. — Не волнуйся, и не делай такое лицо, — просит Игорь, и даже находит в себе силы улыбнуться. Он бы за руку Диму взял, да тот стоит неподвижно, не знает, что ещё сказать или сделать. — Иди спать. Я сейчас приду. — Нет, Игорь, — говорит Дима. — Сначала мы промоем рану. Это «мы» режет слух, но сохраняется надолго. Дима достаёт аптечку, потому что знает, где она хранится. Он говорит, что не знает, как правильно (с такими-то ранами), но всё равно берёт бинт. Промывает ожог мягко, наносит крем и бинтует, будто Игорь не выжечь себя пытался, а изрезать. Игорь не идиот, делал бы не поперёк, а вдоль. Такая маленькая точка на запястье отнимает у них полчаса сна. Диме завтра на работу, а он возится с ним, как с маленьким. Паршивое чувство. Игорь не беспомощный, ему просто достаточно на себя плевать. И недостаточно плевать на Диму. — Лучше бы спать лёг, что от этой раны-то будет. Даже не нагноится, он уверен. — Шрам, вот что будет. — Одним больше, одним меньше, — флегматично замечает Гром. Дима с ним соглашается, но только для того, чтобы всё не повторялось заново. — Зачем ты так с собой? — выдыхает устало. Ему больно, на самом деле больно. Он ощущает всё по-настоящему. Верно, как и все остальные люди. У него нет притупления, нет этого рубильника, который реагирует на всё тоской и скукой. Дима нормален, и от этого становится не по себе. Игорь слишком здоров для больных и слишком болен для здоровых: он ощущает отчуждение везде. Даже в собственном присутствии. — Как так? — спрашивает Игорь. Какие категории Дима будет подбирать под его поведение? Сколько он знает патологий? И знает ли вообще… — Так жестоко. Будто ты этого заслужил, думает Дима, и сам знает ответ: нет, не заслужил. — Обычно. Дима, видимо, забывает, как устроен мир и природа в нём. Принцип взаимопомощи отброшен скептицизмом и недоверием. С биологической точки зрения человечество стоит считать больным. С биологической точки зрения Игорь никак не отличается от всех этих людей. Ему, может, немного грустно. Но всем остальным грустно тоже. Игорь раскрывает свою ладонь, смотрит на красный след. В его кухне, около пустого холодильника, отслаиваются обои. А он видит свою руку и не может понять, что из этого больше — он сам или потертый стол. Возле ножки стула видна царапина на старом паркете. На подоконнике, с противоположной стороны от пепельницы, стоит пустой пластиковый горшок для цветов. Если заглянуть в него, то можно увидеть на дне горстку пересохшего грунта. Игорь туда не смотрит, Игорь смотрит на свою руку. — О чём ты задумался? — Дима закрывает ему обзор своей ладонью. То есть, Дима, в общем-то, делает то, что и всегда — соприкасается с ним пальцами. Накрывает его руку своей. Инициирует этот контакт. И возвращает его в места и события приближённые к реальности. Игорь смаргивает задумчивость. Ни о чём он не думает. Ему просто не о чем. — О ремонте. Дима приподнимает брови: — Ты думаешь сделать ремонт? Его удивление — чистой воды недоверие, но он слишком вежлив, чтобы сказать напрямую «ты мне врёшь». Игорь чувствует вину, потому что говорит о тех вещах, которые никогда не сделает. Даже его «всё будет хорошо» напускная блажь. Он притворяется, что приходит в движение, когда на самом деле стоит на месте. Он имитирует жизнь, чтобы не казаться странным. Утром он думал о том, что как ни старайся, вписаться не получится, но вечером он ставит галочку, что смог отдать миру достаточно натянутых улыбок, чтобы никто его не раскусил, чтобы никто, заглядывая ему в глаза, не спрашивал, а в порядке ли он. В порядке, конечно, в порядке. — Не уверен, — Игорь жмёт плечом. — Но тут всё такое… старое. — Если ты захочешь взяться за ремонт, то я тебе помогу. Мгм, спасибо. Игорь знает, что ему нужно занимать свои руки и голову, чтобы они продолжали функционировать. Он видит себя машиной, которую нужно программировать на действия заранее, иначе она не поднимется с дивана. Иначе не поведёт глазом вокруг. Хоть понедельник, хоть пятница — для него это всё одно. Он даже не уверен, что знает, какой сегодня день недели. — Спасибо тебе, — Игорь пальцы свои раскрывает, большим гладит Диму по ладони. Дубин его не торопит. Сидит напротив и молчит. Спать хочет, но храбрится до последнего. Игорь над ним смягчается — убирает свою руку и говорит «идём уже спать». Завтра не будет проще, послезавтра не станет легче; Игорь не ждёт просветления, второго дыхания, особого знака, нового голоса в голове. Игорь не ждёт, что сменится погода, что сократятся расстояния, минуты станут быстрее, исторический цикл прервётся, колесо Сансары даст обратный ход. Игорь не ждёт, что после проведённой аутопсии, органы заработают заново, а на теле не останется и шрама. Его выпотрошенное тело будет стоять в музее искусств. Он станет образцовым экспонатом того, что мёртвый он и живой он не имеют никаких отличий. Игорь устраивается на одной половине дивана, Дима — на другой. Между ними разделительная полоса, которую страшно переступить. — Спи уже, а не смотри на меня, — звучит вместо «спокойной ночи» от Игоря. Дима мог бы отвернуться, мог бы закатить глаза, обидеться или ответить колко, но он выше всех этих чувств. — Хочу — и смотрю. Игорь не сдерживает смешок. Он не понимает, как Диме это удаётся. В любом беспросветном мраке он умудряется отыскать путь. Может быть, на какие-то секунды Игорю и правда становится легче. Словно кто-то раскрыл капкан и позволил ему из него выбраться. Рана осталась, но появился шанс того, что она зарастёт. — Ну… смотри. И Дима смотрит. И на него, и на руку, лежащую у подушки и перемотанную бинтом. «Не делай себе больше больно», говорит взгляд. Игорь отводит свой, потому что ничего не может обещать. — Знаешь, а тебе идёт эта борода. С щетиной он был похож на бездомного, с бородой он похож на пропавшего без вести, под рукой у которого не было ни бритвы, ни ножа. По крайней мере, Игорь думает, что весь этот новый образ просто случайность. Но ему, наверное, приятно, что Дима смотрит на это под другим углом. — Думаешь? — Игорь касается своего лица. Для самого себя он незнакомец. И он учится с этим незнакомцем жить. — Уверен, — кивает Дима. — Ну… спасибо? Игорь немногословен. Если он говорит больше трёх слов — у него начинает скрести внутри. И горло ноет. Он ведь знает, что если говорит, то ранит или пугает людей. Вот такой настоящий он. Людям таким он не нравится. Или таким он не нравится сам себе, поэтому и не готов поверить, что есть хоть кто-то, способный любить что-то сгнившее изнутри. — Я подумывал её сбрить, но теперь точно оставлю. — Чтобы нравиться мне? — Дима иронично приподнимает брови. Игорю хочется чем-нибудь слабо его ударить. — Именно так. — Игорь и его методы соблазнения, — шутит Дима. — Отрастить бороду, начать курить и затащить в постель. — Успешные? — Что? — не понимает Дима. — Методы успешные, спрашиваю? — А, это да. Успешные. Видишь же, что я здесь. Игорь хмыкает с ухмылкой: верно, он в постели сейчас не один. Тишина его не донимает. Гнетущая атмосфера остаётся где-то там за кухонным столом. Дима снова это сделал: разогнал все тучи. — Переименую тебя в успешного соблазнителя, — говорит Дима. — Это так плохо, что даже хорошо. — Знал, что ты оценишь по достоинству, напарник. Игорь хмыкает. Это «напарник» звучит больше, чем «друг». И ему хочется пальцы вдавить в бинт, чтобы ощутить резкую боль и не забываться. Вместо этого он сжимает кулак. Неприятно, но не настолько, чтобы вспомнить реальное положение дел. Он тебе никто, Игорь. — Спокойной ночи, Дим, — Гром звучит тише. Дима его сжатый кулак накрывает ладонью, так, что пальцы расслабляются. — Не нужно, — говорит он. Но Игорю нужно. Ему это необходимо. — Спи, — просит Игорь. Пока он не сделал что-то плохое, лишнее, отталкивающее и ненужное. Пока не вскрыл себя сам и не вывалил внутреннее наружу. Дима разгибает его пальцы. Ладони соприкасаются, но запястья расходятся в стороны, чтобы не давить на ожог. Игорь руку его держит слабо. — Это ты спи, — Дубин смотрит, что Игорь не закрывает глаза. — Тебе рано вставать. — И тебе. Муху выгуливать. Муха и ухом в их сторону не ведёт, хотя «гулять» и «выгуливать» его любимые человеческие слова. — Действительно. Игорь забывает про эту ответственность. Ему совестно, но порой миска Мухтара пуста, когда должна быть наполнена. Дима подкармливает его пса, словно он бездомный. Память ни к чёрту. И таблетки растворяют её до смехотворных обрезков, из которых Игорь сшивает разноцветное полотно, не собирающееся в картину. На такое говорят «сюр». Эти три буквы описывают его мироощущение. — Я тебя разбужу, — обещает Дима. — Похоже на угрозу. — Можешь написать на меня заявление, — с улыбкой Дима нравится Игорю ещё больше. — Обязательно. — Договорились. А теперь спокойной ночи, Игорь. Я достаточно тобой налюбовался. Дима закрывает глаза так просто, оставляя после себя смешанные чувства между растерянностью и улыбкой. Игорь смотрит на его расслабленное лицо и понимает, что даже в такой идиллии люди не спасают друг друга от кошмаров. Не бывает так, что объятия, что рука в руке позволяют страхам полностью отступить. На страницах книг чьё-то присутствие обязательно дарует спокойный сон. В действительности же не меняется ничего. Мозг подбрасывает образы прошлого, не даёт мышцам расслабиться. Игорь останавливает себя в секунде от того, чтобы не сжать чужую руку до боли. Дима не открывает глаза, но Игорь почти уверен, что он не спит, а только притворяется, чтобы не заставить его ощущать вину за бессонную ночь. Им друг с другом неудобно, тесно, жарко и холодно. Им друг с другом без идиллии и романтичных вечеров. Им друг с другом — разговор в несколько шуток. Им самообман и тихое «спасибо». Ни тебе запаха спокойствия, ни радости встречи, но зато почти всегда спёртая тишина невысказанного ответа. Игорь засыпает поверхностно, то и дело открывая глаза и смотря на Диму. Его рука настоящая, в отличие от тех призраков, что он видит ночами. Они просят у него помощи, но Игорь даже себе помочь не в состоянии. Он касается губами основной фаланги большого пальца. Дима даже тогда не открывает своих глаз. Но Игорю просто легче, когда есть контакт. И об этом не нужно ничего говорить. Не нужно объясняться. Не нужно признавать то, как он зависим от вечеров, проведённых рядом. Любить то, что приносит боль — это навык. Дима считает, что Игорь им успешно владеет, но Игорь считает обратное. Это Дима приходит туда, где ему больно. Это Дима остаётся с тем, кто делает больно. Так кто из них нездоров? Игорь чувствует, как рефлекторно дёргается палец (от касания губ, жёсткой броды и горячего дыхания), как Дима, не то просыпаясь (видимо, он всё же спал), не то, наоборот, засыпая, свою руку устраивает на его щеке, гладит и расслабляется так, что ладонь становится тяжёлой. Утром это не оставит осадок на душе. У них давно всё странно. Игорь не видит границ, одних подвергая опасности, других пытаясь для себя оправдать, третьих преследуя, потому что нюх, вроде как, не совсем отбило, а четвёртых удерживая так близко, что это уже и не дружба, а болезненная созависимость. Дима, конечно, поспорит с ним, мол, нет никакой зависимости, что настоящие друзья никогда не бросят и вот он для Игоря тот самый настоящий друг. Но Игорь не считает Диму другом, и он бы сказал об этом, если бы нашлось другое подходящее слово, а половинчатое «мы не друзья» лишь жестоко ранит. А Игорь устал ранить и подводить людей. Если Диме так интересно, то легче ему может и не стать. Игорь не заглядывает настолько вперёд, но по ощущением это длится так долго, что кажется беспросветным. Нет причин, по которым ему скажут «здоров», нет оснований, чтобы было лучше. По крайней мере, если бы одиночество лечилось простым поцелуем в запястье, Игорь бы не тушил о них сигареты. Он бы нашёл сублимацию в других вещах. И он бы чаще касался Димы. Хорошо засыпается ближе к утру, когда тени в квартире растворяются в первых лучах. Когда призраки уходят к себе. И усталость берёт такая, что нет никаких картин. Сон без сновидений — вот его подарок судьбы. Дима будит его осторожно, убирая свою руку с его щеки. Говорит, что сам выгуляет Мухтара, если Игорь хочет ещё немного поспать. Игорь хочет, но качает головой. — Я его выгуляю, не переживай. — Я не о нём, я о тебе переживаю. И очень зря, потому что единственный, за кого бы стоило переживать в этой квартире, так это пёс, чей хозяин забывает пить таблетки. Игорь, кажется, говорит об этом вслух, потому что, отрыв глаза, он видит, как Дима поджимает свои губы. Он делает это всегда, когда ему есть что сказать, но это «что-то» Игоря может задеть. — Я приготовлю нам завтрак, — наконец говорит Дима. — Тогда я встаю. Приду на завтрак. Игорь сбегает из собственной квартиры. Не буквально, но по ощущениям точно. Он сбегает от разговоров, взглядов, от того, что считает лишним, но что никак не может в себе оборвать. Он бы выжег эти тонкие нити (подпалил бы их сигаретой), но они прочные, как железо, и, кажется, держатся на чём-то большом и важном. Муха гуляет, навострив свои уши. Поводок в руке Игоря натягивается, когда он бежит к привычным для себя местам. Он метит свою территорию. Осматривает спящий город и Игоря, который кутается в плащ. Пробирает почти до костей. Он не застёгивается, чтобы замёрзнуть ещё сильнее, а дома ощутить приятное тепло. То есть обычное, но с такими обострениями — оно именно то, что нужно. Дима успевает приготовить завтрак из продуктов, которые находит в доме. Игорь не спрашивает «что у нас сегодня», потому что сегодня для него ещё не настало (он так ужасно хочет спать) и потому что нет у них никаких «нас». Кофе стоит на столе. От него валит пар. Игорь моет руки и спешит их прижать к своей кружке. Одна рука отзывается болью, другая — приятной истомой. Потом эти руки меняются по ощущениям. — Омлет, — говорит Дима, пододвигая тарелку ближе к его рукам. — Поешь. На тебе лица нет. Игорь готов коснуться лица, чтобы убедиться, что оно на месте. Эта кожа не снимается с него, она въелась в его кости и сухожилия. Она дополнительный нарост на его личности. Игорь чувствует, что где-то за всеми этими слоями скрывается настоящий он. И когда-нибудь он с ним познакомится снова. — А ты выглядишь хорошо, — Игорь улыбается натянуто. Шутит, ясное дело. Дима на комплимент не отвечает, хмыкает, приподнимая немного брови (уверен ли Гром, что хочет этот разговор продолжить?) и вилкой постукивая по краю тарелки. — Я вечером загляну к тебе, — говорит сразу. — Заглядывай. Накормлю. Игорь не связан по рукам и ногам (если только по ощущениям) и он не проводит дни, вперив взгляд в свои руки или в стену напротив. Он умеет улыбаться, он умеет проявлять заботу, он всё также пытается быть внимательным к деталям (просто они так быстро ускользают из его головы). Он хочет думать, что не болен, а немного простужен — у него заложена душа, у совести отбило нюх из-за насморка, дерёт горло у мыслей, поэтому они все внутри, чтобы не заразить остальных, находящихся рядом людей (и одного конкретного человека). Его пальцы оставляют отпечатки на кружке — их не видно, но они есть. Так и Игорь живёт — его не видно, он не отсвечивает лишний раз, но он есть. Прямо в этом моменте сейчас. — Можешь так не суетиться, я обычно не голоден после работы. Самое худшее, что могут сделать люди — это лишить возможности почувствовать себя важным. Игорь хмыкает, мотает головой, как знаешь, Дим, как знаешь, а сам на время теряет смысл начинать этот день. Люди решают, что собирать себя по кусочкам нужно в отдыхе и тишине, но Игорь уверен в обратном: собирать себя по кусочкам нужно в событиях извне. В действиях, когда проявляется забота. Когда есть возможность увидеть воочию, какой ты на самом деле человек. Можешь ты проявить доброту в ответ или попросить о помощи. Игорь просить не умеет, но он способен взять досточку, нож и покромсать не себя, а продукты. Что-то же это о нём говорит, как о человеке? — Не лишай меня возможности сделать для тебя хоть что-то, — Игорь поднимает взгляд. Диме еда не лезет в горло, когда он видит его таким. Честным, подавленным и просящем о чём-то, что Дима так и не может понять. — Хорошо, сегодня вместе поужинаем, — Дубин примирительно смотрит в ответ. Какое же счастье, что он не говорит «мне от тебя ничего не нужно», потому что должно быть нужно. Потому что иначе Игорь чувствует свою бесполезность. — Потом уедешь или останешься? Дима пожимает плечами, так глубоко он не планировал вечер. — Наверное, уеду? — Ты меня не стесняешь, — на всякий случай напоминает Гром. И это снова не те слова. У них всё так натянуто и неловко. Вместо «оставайся» лишь намёки. Вместо вопроса о том, как лучше поступить, лишь неясное «наверное». Наверное, уедет, наверное, ему не стоит так много быть здесь, наверное, нужно давать пространство. Наверное, это всё так глупо. — Я знаю. Нет, на самом деле Дима нихрена не знает. — Это странно? — Что именно? — Дима приподнимает бровь. — Наши отношения. Ты и я. Это странно? — Возможно. Но я бы не стал так говорить или думать. Странное происходит на работе, а здесь, с тобой, я просто чувствую, что я дома. Думаешь, так быть не должно? — Раньше такого не было, — Игорь пожимает плечами. — Было. Просто ты не замечал. Или не был так зависим, думает Игорь. Вечно бежал, а теперь замер на месте — и видно каждую деталь, что раньше казалась расплывчатой. Неужели они всегда были такими? Игорь копается в своей памяти, выискивая подтверждение чужим словам: была и забота, были и разговоры, и этот чай на кухне, встречи, шутки и даже один на двоих диван, правда с испачканной в крови или грязи одеждой. Уставшие они, которые засыпали, как придётся. Или отдохнувшие они, прощающиеся с объятиями и совами «до скорого» и «спасибо». — Значит, я был идиотом. Дима невесело улыбается, но не спорит, потому что да, Игорь был идиотом. Не всегда, но временами точно. И Дима был. И сейчас бывает. Как когда не знает, что сказать и как поддержать. Игорь в молчании доедает свой завтрак. — Между нами нет ничего странного, Игорь. И, видимо, вообще ничего нет. — А что есть? Дима накрывает его руку своей и улыбается мягко. Молчит, но заглядывает в глаза. Какой ответ там Игорь должен увидеть? Какие слова там нужно собрать? Выходит, что из букв научились лепить слова, из слов — предложения. Из предложений какой-никакой цельный текст. А через рот говорить так и не научились. — Что есть, Дим? — повторно спрашивает Игорь. Это жестко — вот так всю ответственность складывать на Диму, давать ему решать за статус отношений. Но Игорь знает, что иначе сделает больнее. Напомнит о том, сколько времени он ставил Диму в слепую зону, а теперь сделал его эпицентром своей привязанности. Дима слишком долго выходил из его тени, слишком долго выстраивал себя отдельно от него, сменил восхищённый взгляд на трезвость рассудка. Он пережил свою острую влюблённость и пошёл дальше, а Игорь будто бы только осознал, что упустил что-то большое и тёплое. Что-то хорошее, что уже могло бы у него быть. Они сблизились, но так и не пересеклись. Дима на спешит с ответом на вопрос. Что между ними есть — это ловушка. Схлопнувшийся капкан. Густая чаща в ночи. И где-то отделённый вой. Мухтар носом своим отодвигает пустую миску. Дима поднимается, чтобы её наполнить. — Между нами есть доверие, привязанность и уважение, Игорь. И много всего другого. Что из этого должно казаться мне странным? — Ты присматриваешь за мной, как за собакой, — говорит Игорь. За собакой, которая любит сильнее, чем любят её. — Ты сам себя держишь за пса. Я держу тебя за человека, которому бывает плохо. Игорь хочет возразить: ему не бывает плохо. Ему плохо всегда. В это сложно поверить, но если что-то никогда не заканчивается, оно просто становится фоном. Белым шумом, который уже не перекрывает все остальные звуки. — Зачем? — спрашивает Игорь. Дима оборачивается, смотрит на него, как на дурака. — Потому что мне не плевать на тебя. Потому что я твой друг. Потому что ты на моём месте поступил бы также. Какие ещё причины нужны, чтобы быть рядом? Игорю не нужны причины, ему бы хватило только одной. Он прикрывает глаза. Глупо даже было начинать этот разговор. — Я не прошу тебя об этом. — Меня и не надо просить. Достаточно, видимо, только не прогонять. Дима сам, как пёс. Верный и добрый. Смотрит своими глазами, и Гром не понимает, чем его заслужил. Почему он не может испытывать радость, а только тоску, когда видит, слышит и чувствует его рядом. Зачем он приходит и перевязывает раны. Зачем он готовит еду на его кухне. Зачем он так жестоко укорачивает поводок и потом задаёт вопросы, а что из этого всего должно казаться ему странным. Всё. Буквально, мать его, всё. Игорь злится на самого себя. — Ты не подумай ничего, — говорит после, — я тебе на самом деле благодарен. — Я знаю, Горь. — Просто, — он пожимает плечами. Не знает, что за «просто» и что он хотел объяснить. Что? — Это всё непросто, — отвечает Дима. И он садится рядом, протягивая свою руку. Игорь её обхватывает и прижимает к груди. — Но давай не будем ещё сильнее это усложнять? Игорь кивает, хотя обещание паршивое. Он даёт Диме шанс сделать то, что тот лучше всего умеет: сбежать от собственных чувств. Переступить их, пойти дальше, потому что никто так сильно Диме не нужен, как он нужен сам себе. Игорь так не умеет. — Упрощать не моя стихия, — хмыкает он. — И за это я тебя уважаю, — Дима ждёт, когда его руку отпустят. Ему уже пора собираться и уходить. Игорь это прекрасно знает, но продолжает держать. — Не забудь сменить бинты, ладно? Игорь говорит «обещаю». Отпускает. И Дима дотрагивается до его запястья. Как хорошо было бы, если бы он вжал пальцы в ожог, но Дима не делает больно. Дима наклоняет голову и говорит ему, что время до вечера пройдёт быстро. — Что ждать на ужин? — Ещё не придумал. Но схожу в магазин и решу. — Отличная идея. Я тогда пошёл. Посуда на тебе. Дима уходит собраться и снова оставляет за собой только звуки: шаги, шуршание одежды, вибрация телефона, снова шаги. Игорь моет посуду, гладит Мухтара, смотрит на дверь, когда Дима стоит в прихожей. — Муха, — говорит Дима с улыбкой, — ты остаёшься за главного. Муха издаёт звук, отдалённо похожий на «у». Снова он главный? Снова ему присматривать? Этот пёс до ужаса умный, и Дима знает это наверняка. Игорь подходит ближе, чтобы закрыть за Димой дверь. Какая бы была у них жизнь, окажись вся эта постановка реальностью? Если бы декорации были бы настоящими? Стоит только сильнее дунуть, и всё развалится к чертям. Стоит только по-настоящему опереться на стену или на человека рядом. Игорь смотрит, как неловко Дима топчется в пороге, не решаясь просто развернуться и уйти. Игорь смотрит, ждёт, когда Дима снова спросит в порядке ли он. А ты, Дим, ты сам-то в порядке? — Я пошёл. Пожелай мне удачи, — Дима тянет руку к замку. Игорь смотрит на его спину, касается рукой плеча, чтобы развернуть, но Дима как вкопанный. Напряжённый. Знает его мысли наперёд. Или только думает, что знает, потому что не уворачивается. Потому что позволяет себя обнять. Игорь губами касается его затылка. Поворачивает голову к себе и целует с такой осторожностью, словно ждёт отказа. Дима прикрывает глаза. У них всё одно — то невозможное, то упущенное. Игорь отстраняется от его лица, но не отступает назад. — Не нужно, Игорь, — тихо просит Дима, и это то самое «не усложняй». Игоря обдаёт холодной водой в ту же секунду. — Удачи, — говорит ему. И Дима скрывается за дверью. Игорь представляет, как он вытирает губы ладонью и пытается об этом забыть, словно ничего не происходило. Этим же вечером он не говорит о случившемся. Игорь чувствует себя сумасшедшим, выдумавшем все события с ними. Из правдивого только чай и еда. Из доказательств грязная посуда. А остальное не имеет никакого подтверждения. Может, Игорь и правда только в голове переживает свою жизнь? — Как прошёл твой день? — Спокойно. — Спал ещё? Игорь в ответ кивает: да, спал. — Кошмары? — осторожно интересуется Дима. — Давай не будем об этом? У Игоря нет желания повторяться, потому что ничего нового он не сможет сказать. Дима ощущает между ними напряжение — и к этому тоже нечего добавить. Диме хочется спросить: утром я тебя обидел? Игорю захочется на это ответить «нет». Игоря невозможно ранить. Его просто бьют по тому, что болит и без всяких ударов. — Я сегодня поеду к себе, — предупреждает заранее. Игорь наливает после ужина чай. — Как хочешь. Игорю стоит больших усилий не добавлять «я тебя не держу». Он просто-напросто тянет время. — Мы поговорим о том, что произошло, но сейчас у меня нет на это сил, — Дима тоже устаёт и тоже бывает подавлен. И это состояние сильнее, потому что не грузит его постоянно. Игорь думает, что там нечего обсуждать, поэтому недоверчиво хмыкает. — О чём поговорим, Дим? О том, что мы по-разному друг другу дороги? — О том, что я не хочу тебя отталкивать. — Так не отталкивай. Игорь закуривает прямо за столом — просто не выдерживает. Дима и слово против не говорит (это же не его кухня, в конце концов). — Я не могу вот так с тобой. Что это значит? Игорь приподнимает бровь. Он выдыхает дым вперёд, как делает каждый раз, когда зол. Дима не пытается отмахнуться (это как отмахиваться от тумана, когда он везде — бессмысленно и энергозатратно). — А как можешь? Или никак теперь со мной не можешь? — Игорь, наверное, понимает, ему самого себя приходится терпеть, а уж остальным. Но они хотя бы имеют от него отдых. А Игорь сбежать не может — эта голова преследует его везде. Собственная тень гонится за ним. Мысли сидят на шее. Тошно от этого. Тошно от самого себя. У Игоря не расстройство, у Игоря банальная аллергия на собственное существование. Он покрывается усталостью, раздражением, тоской и тупой болью в груди. — Игорь, — Дима отсаживается от стола, но от дыма это не спасает. Гром закрывается в нём. — Я слушаю тебя. — Как ты думаешь, как давно я в тебя влюблён? Игорь пожимает плечами, он не пытается ни гадать, ни опровергать эту мысль. Он ведь не мог не замечать этого восторга, этого необоснованного тепла. Дима думал, что на него не смотрят, что не обращают внимания, но Игорь смотрел и обращал, просто не акцентировал этого. Он и сейчас смотрит так, что это незаметно. — Был влюблён, — исправляет Игорь. — Как давно — не засекал. — Я до сих пор считаю тебя самым важным для себя человеком. — Отлично, — замечает бесцветно. — Но вопрос в том, когда ты почувствовал ко мне что-то? Дима пытается сказать: тебе для этого пришлось притупить все остальные чувства. Тебе пришлось потерять всех. Дима хочет сказать: твоя любовь построена на страхе и собственном несчастье. Дима говорит: это вовсе не любовь. — Разве важно когда? Если это просто есть. — В данном случае важно. Ты подавлен, Игорь. И мои к тебе чувства проецируешь на меня в ответ. Потому что боишься потерять, Игорь. Дима это знает. — Не знал, что ты не только сыщик, но ещё и психолог. — Послушай, о чём я тебе говорю, — просит Дима. Но вместо того, чтобы продолжить свою речь, он молчит и смотрит на дым, который из Игоря клубится к потолку. Когда он становится готов, он говорит: — Порой смотришь на человека и не можешь понять: это любовь или просто тянет в ту жизнь, которую с этим человеком придумал. И не человек на самом деле нужен, а нужна эта жизнь. Только она ведь выдуманная, эта жизнь. Ты её себе выдумал, Игорь, потому что не знал другой. Вот так вот — выдумать жизнь, вцепиться в неё клешнями. И выходит не только вся эта жизнь выдуманная, чувства ещё его выдуманные, сам он кем-то выдуман. Ничего настоящего. Только боль скребёт натурально. Игорь молча смотрит на остатки сигареты. Там остаётся один глубокий затяг, но с Грома на сегодня хватит. Он кончикам сигареты подпаливает торчащий край бинта. Завязывал он его не туго, но одной рукой, поэтому вышло криво, заметны два крупных узла. — Я пойду, наверное, — говорит Дима. — Сиди. Игорь тушит сигарету о бинт, до кожи доходит тоже, он морщится, но это больше напоминает хмурость. Дима, может, и прав. Всё вокруг напоминает выдумку. И эти чувства — они идут внахлёст. Склеены без стыков и без согласования с общей картинкой. Игорь вдавливает сигарету в руку и видит, что Дима готов чертыхнуться, словно больно ему. Затушенный окурок остаётся на столе. Дима отводит взгляд, а Игорь показывает злое «теперь я такой». — Может, и выдумал я всё это. Может, и не люблю никого, — даже себя, думает Игорь, но вслух продолжает: — а, может, ты нравился мне всегда. — Я был бы рад, если бы это было так. Наверное, больные люди никого не любят. Наверное, они просто на это не способны. Но Игорь ведь не настолько лишён ума. Его память похожа на решето, но сам он довольно крепок. Держит ещё удар. — Выходит, что ты любил меня раньше, а я люблю сейчас? Они как асимптота — прямая черта, вечно близящаяся к кривой, но никогда с нею не сходящаяся. Он бесконечно стремится к Диме, но никогда его не коснётся. Они постоянно сближаются, но не будут вместе. Дима отворачивается, хочет опустить голову вниз и больше никогда её не поднимать за этим столом. Не видеть упрямое лицо Игоря и его уверенность в том, что он нелюбим. — Если ты будешь любить меня после того, как тебе станет легче, мы вернёмся к этому разговору снова. Игорь думает, что Дима путает местами «если» и «как». Если ему станет легче. И как он будет любить после. — И что там обсуждать? — То, какую жизнь друг с другом мы выдумываем для себя. Найдём общее. И просто… попробуем быть. Игорь давит в себе вопрос «почему не сейчас», потому что Дима тут же даст ответ, что не хочет, чтобы это было чем-то отчаянным, вымученным и болезненным. Дима говорит: тебе станет легче. Говорит: я буду рядом. Как и сейчас, как и раньше, как и всегда. Игорь не думает, что это сколько-нибудь легче; накладывает какие-то обязательства: словно теперь он не имеет никакого морального права опускать плечи. Где-то там, в далёком и светлом будущем, Дима его ждёт и даёт им шанс. Расстояние сужается, что почти становится незаметным. Но оно же всё равно есть. Игорь это ощущает кожей. Он закуривает ещё. — Я думал, что будет сложнее, — говорит после первого затяга. — Или что ты будешь меня теперь избегать. — А ты стал бы избегать меня, если бы я тебе тогда признался? Игорь цокает языком: — Не-а. И я видел твой взгляд. И если честно, Игорю хочется видеть этот взгляд снова. Хочется почувствовать себя прежним. Не тем, рядом с кем гибнут люди, а тем, кто заставляет их светиться и верить в себя. Игорь неплохой ведь человек. По крайней мере был им. — Я могу тебя попросить? — О чём? — Игорь косится на Диму. — Прекрати себя наказывать и ранить. Игорь приподнимает бровь, в его лице читается пренебрежительное «о, ты о моей руке?» Это так не работает, Дим. — Я постараюсь, — обещает Игорь. И эту сигарету тушит в пепельнице у окна. Дима по-настоящему собирается уходить. К себе. В ту квартиру, где нет прокуренной одежды, где не скрипит потёртый пол, где Дима может выдохнуть свободно. — Завтра не смогу прийти, — говорит. — Но приду послезавтра. Постарайся не вляпаться в неприятности, идёт? А я останусь там у тебя на ночь. Хочешь? О, Игорь хочет. Он скрещивает руки на груди. — Буду рад. Приходи и оставайся. Дима, как и утром, обувается. Его сборы слышны в деталях. Игорь смотрит, а не прислушивается к ним, хотя трудно не заметить, как шуршит его куртка, как стучит обувная ложка, касаясь пола. — Иди сюда, — Дима сам раскрывает руки для объятий. Игорь делает всего шаг, прежде чем в них утонуть. Он морду прячет в шею, как пёс. Дима его треплет по затылку. Тоже, как пса. Он был прав, это не Дима его таким считает, он сам себя ощущает псом. — Напиши мне завтра, как ты тут, — просьба, произнесённая шёпотом. Игорь шёпотом обещает обязательно написать. И неужели то, что так сжимается у него в груди — это его собственная выдумка? Неужели эти чувства он придумывает сам от и до? Игорь лишён такого воображения. Призраки, что преследуют его, теперь реальнее эмоций. Они настигнут, как только закроется дверь. — Береги себя, — Дима отстраняется и его лицо обхватывает ладонями. Смотрит недолго ему в глаза и сам легко-легко касается губ. Игорь не успевает ответить, но успевает уловить его дыхание, его тепло. Влажный след на собственных губах. Этого оказывается достаточно, чтобы слегка улыбнуться. Дима уходит быстро, плотно закрывая за собой дверь. Игорь щёлкает замком. Тени не успевают войти. В этот вечер он не видит и не слышит никого, кроме себя. И, наверное, самую малость ему становится легче. Дима приходит, как и обещал, на вторые сутки. Игорь встречает его объятиями и чистой одеждой. Говорит: я рад тебя видеть. Уровень ада остаётся прежним, но рядом с Димой он ощущается не так болезненно и одиноко. Дима лечит. Дима рядом. Большего Игорю пока что и не надо.