Канцлер и принц

      Выстрел. Канцлер, пошатнувшись, падает на колени. Алое пятно растекается по груди, лицо искажает страдальческая гримаса. Своего рода маска, за которой он радуется тому, что принц уцелел.       Патрик не помнил себя в тот страшный момент. Один из самых дорогих ему людей рухнул к его ногам, завалившись набок, и более не шевелился. Тот, кто, можно сказать, его воспитал. Правая рука короля, а то и его самого в будущем. Всеми любимый канцлер лежит на холодном полу, истекая кровью. К нему и к стрелявшему уже бросились, а он, Патрик, так и стоит, не в силах поверить глазам. Горькие слёзы вот-вот исказят его прекрасное лицо, а сознание витает где-то в ином измерении.       "Это взаправду? И выстрел, и граф, что вовремя встал на пути стрелявшего, грудью меня защитив? Но за что, за что…"       С той самой минуты Давиль не выходил из головы юного принца. Ему, наконец, сообщили, что он жив, но очень плох, и что стрелявшего схватили. Зачем он стрелял, ясно и так: с момента, как король объявил его наследником, появилось много недовольных. Якобы принца растили неженкой, он инфантилен и незрел, пусть лучше сестра унаследует, вон она какая бойкая и дерзкая. А дурак-король этого не замечает.       Но чтобы дело дошло до убийства?..       Впрочем, долго Патрик об этом не думал. Бедный их канцлер, чья жизнь висела на волоске, лежал на операционном столе, и Патрик знал, что даже если спасут, никого к Давилю не пустят. Даже того, кого он нянчил с пелёнок, и кто любит его сильней, чем все они вместе взятые.       Невероятно, как стрелку удалось проникнуть на закрытое мероприятие – тут вопросы к охране, куда глядела и прочее. Жаль, канцлер носит своё оружие, лишь когда сопровождает Патрика, иначе получил бы злодей пулю в ответ.       Король-отец, конечно, взвинчен, да чего там - он в ярости. "Кто посмел стрелять в наследника? Всю Абидонию на уши поставлю, но найду заказчиков, если стрелок под пытками не расскажет!" А Патрик отчего-то был убеждён: не расскажет. А то и примет яд, не дожидаясь расправы. Так, наверно, думал и король, что приказал охране следить за ним круглые сутки.       Сколько Патрик помнил себя, канцлер всегда заботился о нём. Не то чтобы нянек не хватало, нет. Король с королевой считали так: няньки утащат Патрика подальше от всех, разбалуют, залюбят, как девку – и вырастет девка. То ли дело канцлер: он мужчина, он всегда рядом, всегда строг, и без излишеств. Ему-то чаще всего и оставляли малыша – правда, Давиль не особо был рад: и так по горло в работе, а тут ещё ребёнок. Лишь года черед два, когда у самого родился сын и отцовский инстинкт пробудился, стал с радостью воспитывать их.       Вот только слишком разными выросли эти дети. Оказалось, что стрелявший в принца был сыном Давиля, давно жившим отдельно от семьи. Видимо, поэтому его и пропустили без задней мысли. А он шёл убивать.       Патрик хотел немедля ворваться в подземелье, плюнуть в рожу бывшему другу детства и с издёвкой спросить, как он чувствует себя после выстрела в отца.       И не пошёл. Понял, что противно будет видеть эту тварь, да ещё и говорить с нею. Все его мысли обратились к графу. Уж кто-кто, а тот, кого он считал вторым отцом, не заслужил такой участи.       Лишь утром следующего дня после бессонной ночи всех обитателей замка пришло известие: пуля извлечена, но жизнь Давиля остаётся под угрозой. Он не приходит в себя.       Наивный Патрик в нетерпении спросил, можно ли его разбудить, на что получил ответ: ни в коем случае. Пришлось доходчиво объяснить принцу, что заставить бодрствовать тяжелораненого – это всё равно, что стрелять из барахлящего ружья. Организму важна каждая крупица сил на борьбу с ранением, а он уже беседовать с графом желает.       Пристыженный, но уразумевший, что они правы, Патрик вернулся к тягостным мыслям. Если канцлер умрёт, ему тоже незачем жить. Все хотят видеть на троне сестру, а его ненавидят – вот и пускай. Лишь родители да граф души в нём не чают, а для своего же государства, для всей Абидонии, он чужой. И взбрело же кому-то в голову убедить народ в его, Патрика, некомпетентности! Разве он похож на неженку, разве ведёт себя подобно им?       В тот день юный принц долго глядел на себя в зеркало. Может, и похож, но внутри-то стержень из волевого темперамента, его же воспитывал граф Давиль, а не няньки, так какого чёрта…       "Женоподобный неженка". Кажется, так его прозвали в народе. А канцлер любил повторять: "Неважно, кем тебя считают злые языки. Важно, каким ТЫ себя видишь". Что, если он и вправду не подходит на роль монарха? Ах, как же канцлер нужен сейчас, спросить совета. А его рядом нет. А может, уже и не будет…       Мучимый тоскою, Патрик почти не спал, и когда многие уже спокойно жили дальше, волнение не покидало его. Вроде кризис миновал и граф пошёл на поправку, а тревога всё снедала сердце принца. Едва ему сообщали, что Давилю лучше, но в сознание ещё не пришёл, как эта тревога возрастала вновь, и Патрик места себе не находил.       Что же он не просыпается?       Объясняли всё тем же, что он слышал ранее. Рана, бесспорно, тяжёлая, пуля едва не разворотила лёгкое, застряв где-то в рёбрах, но как же Патрик хотел поскорее обнять верного канцлера, пожалеть его и утешить, если страшно. Сделать так впервые, отдав дань тому, кто множество раз утешал его так же в разных горестях, а в радостях – разделял их с мальчиком. И вот мальчик вырос, чтобы точно так же заботиться о нём, а его не пускают: слишком рано, требуется время.       А если канцлер умрёт? Умрёт, так и не услышав нужных слов, что готовы сорваться с уст принца хоть сию минуту? Эти скорбные мысли и пробудили в нём ту настырность, что подбила Патрика тайком пробраться в лазарет.       Ночью, при свете керосиновой лампы, пробирался он тайком, бесшумно, в крыло к лекарям. Средь множества палат предстояло найти ту самую – и не попасться никому на глаза.       И словно кто-то свыше ему помогал: на людей принц не наткнулся, да и нужную дверь быстро нашёл. За ней, укрытый до груди простынёю, лежал граф Давиль. Сердце принца заколотилось, руки вдруг задрожали, и лампа закачалась. Уже не прикрывая её тряпицей, Патрик в благоговении приблизился к кушетке и осветил лицо лежавшего.       Бедный канцлер, как же он бледен! Ни кровинки. Да и как иначе, вон сколько её тогда вытекло. Жалость охватила принца, он поставил лампу и протянул было руку, но посмел коснуться лишь пальцев правой руки графа, что, в отличие от его, нежных и холёных, хранили следы многолетнего труда на благо державы – всего того, что наследнику ещё предстояло познать.       Став на колени, Патрик поцеловал их, осторожно, с нежностью, сжал. Как же хотелось ему уткнуться, как раньше, в плечо Давиля, но теперь его пересекали полосы бинтов, что обмотали грудь, где в середине виднелось тёмное пятно. Нельзя прижаться, обнять, можно только глядеть – глядеть и целовать пострадавшую за тебя родную душу.       Так он и сделал. Встав с колен, Патрик склонился над бледным лицом, прошептал ему что-то, хотел прикоснуться губами ко лбу или виску, но вместо этого поцеловал Давиля в губы.       Не совсем поцеловал – прикоснулся. И, будто увлёкшись, тронул ладонью затылок, зарываясь в волосы, а другой провёл по оголённому плечу. И резко отстранился, взволнованно дыша. Что он себе позволяет? Откуда такая наглость и такая нежность? А поцелуй? Он влюблённая девчонка, или принц?       С минуту Патрик таращился на спящего. Грудь Давиля мерно вздымалась, и, несмотря на бледность, граф выглядел сносно. Что-то не так уже с ним самим, злился принц на себя. Одно хорошо: канцлер никогда не узнает. А он – никогда ему не скажет, что приходил без разрешения.       Схватив лампу и пятясь к двери, взвинченный донельзя из-за непозволительной вольности, Патрик всё же шепнул напоследок:       - Поправляйтесь, граф. Мы все вас ждём и ни за что не отпустим. Вы здесь нужны, не там.       Принц не видел, что случилось, едва он покинул лазарет. Веки канцлера дрогнули, он приоткрыл глаза и долго слушал тишину. Ему всё казалось, что здесь кто-то был совсем недавно. Был - и что-то шептал, прикасался, сжимал его руку.       - Патрик? - позвал он слабо.       Тишина. Глубоко вздохнув, Давиль закрыл глаза и прислушался к своему состоянию. Возможно, ему показалось, и очнулся он без чьей-либо помощи?       Да нет, не показалось. Вон тряпица на столе, керосином пахнет. Кто-то приходил сюда с керосиновой лампой. Может, просто доктор?       Патрик не стал бы нарушать его покой, он слишком послушен и предсказуем.       В воздухе витал едва уловимый аромат парфюма, похожий на тот, что и у Патрика. Впрочем, граф был слишком слаб даже для раздумий. Погрузившись в глубокий сон, Давиль проспал до середины дня, а по пробуждении чувствовал себя уже лучше. С той самой ночи началось его выздоровление, однако никого к канцлеру пока не пускали, отсрочили и приговор его сыну, пока отец поправляется, - чтобы мог присутствовать на казни.       А Патрик тосковал. Тосковал - и всё пытался разобраться в себе, в своих чувствах к Давилю. Такого себя он страшился, чего уж скрывать. Когда же ему разрешили свидеться с раненым, Патрик собрался с духом и, стараясь ничем не выдать волнения, перешагнул порог палаты.       - Мне так стыдно, ваше высочество, - услышал он. Граф полулежал на высоких подушках, всё так же перевязанный, зато мертвенная бледность покинула его. - Так стыдно за сына...       Не об этом Патрик желал с ним говорить. Бросившись к графу, он, наконец, заключил его в объятия, бережно и нежно, не тревожа рану. Тепло близкого человека умиротворяло, даруя покой истерзанной душе канцлера, что охнул, и, улыбнувшись, сцепил руки за спиной у юноши. Обнимать было приятно, но ещё приятней оказалось то, что они так близки, почти как... Нет, не муж и жена, к тому же канцлер женат, с ним нельзя флиртовать, пытаться увлечь, утянуть за собою. Патрик и не думал об этом, просто вдруг осознал, что раньше не замечал, насколько Давиль красив. А тут, когда он так близко, приметил. Утонул и забылся в этих объятьях, уткнувшись головою в плечо. Всё, как и прежде, только ещё лучше.       - Как же я рад... - всё, что сумел он сказать самому дорогому человеку на свете.       - Не волнуйся, мальчик мой, не волнуйся, - не отпуская его, повторял канцлер. Его рука гладила Патрика по золотистым локонам. - Тут меня хотели на процедуры отнести, сможешь поднять ослабевшее тело? - улыбнулся Давиль.       Без лишних слов Патрик аккуратно выполнил просьбу, взяв на руки графа. О Боги, каким же он стал лёгким! Несомненно, похудел, и это тревожило.       - Как у тебя сердечко-то бьётся, - озабоченно произнёс канцлер, тронув грудь Патрика. Тот вздрогнул, ощутив даже через рубашку, как стало приятно. - Если тяжело, не берись. Сейчас доктор придёт, отнесёт. Или причина в другом?       - Нет-нет, канцлер, я справлюсь, - быстро ответил принц, недовольный, что кто-то отнимет у него графа. - Это... это от радости.       Давиль кивнул, изучая выражение его лица в надежде углядеть причину беспокойства, затем вздохнул и уткнулся головою в плечо Патрика. Он очень ослаб, кружилась голова, тело ломило, не говоря уж о ране. До полного выздоровления ещё далеко, но расстраивать Патрика ему не хотелось, и граф изо всех сил пытался быть живее, чем на самом деле, но быстро сдался. К моменту, когда принц дошёл до процедурной, граф уже спал у него на руках. Так он его и уложил, стараясь не разбудить, и пока никто не вошёл, поправил встрёпанные волосы и вновь потянулся губами к лицу. Зачем? Он и сам не знал. Ещё один поцелуй вышел невольно, и снова прямо в губы. Это непременно разбудило бы канцлера, и Патрик отшатнулся, убежал, позабыв о том, что хотел попросить лекарей помочь им с перевязкой.       Стыдясь себя и своих чувств к женатому, годящемуся ему в отцы человеку, юный принц долго стоял в зале у фонтана, полоща голову в холодной воде. То, что снова он сделал - попросту ужасно, но Давиль так мило спал, спокойно и безмятежно, как спит лишь здоровый и счастливый человек... Ни здоровья, ни счастья уже не осталось, и это удручало Патрика. Достойнейший из достойных - и лишён всего этого. Предатель сын, едва на тот свет его не отправивший, ранение, что надолго отстранило от важных дел на посту канцлера... Несправедливо! Лучше уж он сам лежал бы так с пулей в груди, раз она ему предназначалась! Как же хочется вернуть героя к нормальной жизни без страданий, и кроме как постоянной заботы о нём Патрик ничего больше выдумать не мог. Но сейчас грань меж заботой и любовью будто стёрта, размыта. И как назло, это именно та любовь, какой между ними быть не должно.       Тем не менее Патрик ежедневно навещал графа, дарил ему внимание, заботу, и это принесло плоды. День ото дня раненому становилось всё лучше, он окреп и уже твёрдо стоял на ногах, но пока не мог долго ходить, быстро выбиваясь из сил. Рана затягивалась медленно в силу возраста, за ней нужен был постоянный уход, и Патрик стойко нёс свою вахту, надолго от графа не отходя. Король с королевой даже потеряли его, вспомнив, что, кроме дочери, у них есть и сын. Впрочем, узнав, где он, позабыли вновь.       Как-то раз, почти поправившись, канцлер вспомнил тот самый день, когда очнулся, и задал принцу неудобный вопрос:       - Это ты приходил ко мне в ночь, когда я открыл глаза?       Тот враз потупил взор, что слегка позабавило графа.       - Я... не стоит об этом вспоминать.       - Ну отчего же? - пристал Давиль, даже взял его ладонь в свою. Патрик дёрнулся, но руки не отнял, резко поднял взгляд, чувствуя, как запылали щёки. - Мне любопытно, как такой послушный мальчик ослушался и проник ночью в лазарет. Да ещё и к тяжелораненому, чтобы тот наверняка отбросил коньки.       - Простите меня... - всхлипнул принц. Канцлер неожиданно рассмеялся.       - Да не это. Я жду от тебя объяснений. И ещё: до сей минуты я не знал наверняка, кто именно приходил в ту ночь, пока пунцовый румянец не выдал тебя с головой.       Господи, как же стыдно!       Слова застряли в горле, да и не знал Патрик, что ещё ему нужно, если не извинения.       - Ну... мне стало страшно... за вас. Понимал, что нельзя, что могу сделать хуже...       - И поэтому поцеловал? - поднял брови Давиль.       Его притворное удивление доконало Патрика. Зардевшись так, что пылало уже всё лицо, он спрятал его в ладони.       - Я... не хотел... Оно само...       Улыбающийся канцлер покачал головою.       - Ничто само не случается, запомни это, мальчик мой. И довольно стыдиться. Ты ничего не натворил.       - Да как же? - не выдержав, бросил Патрик, убрав руки с лица. Лукавая улыбка лежавшего в постели графа сердила его. - Так же нельзя! Я-то, видать, решил, что мне всё можно, раз я принц, понимаете? Иначе не могу объяснить.       - Ты сделал это не потому, что принц, - усмехнулся Давиль, потянувшись к нему. - Тобою движет нечто иное, чем вседозволенность, и я бы, может, возмутился, а то и напугался, будь мы чужими друг другу, будь мы на разных ступенях во всём. С самого твоего рождения мы общаемся на равных, и, надеюсь, это не изменится, когда ты займёшь отцовский трон. Мы с тобою добрые друзья, а не канцлер и принц. А ты ведёшь себя, как провинившийся лакей. Зачем извиняешься? Разве я хоть раз проявил недовольство? Напротив, я счастлив купаться в этой любви. Никогда не пугайся искренних чувств, Патрик, лучше дай им полную свободу, тем более я совсем не против.       Дико слышать такое от женатого мужчины, думал онемевший от изумления принц. Неужели он всерьёз разрешил ему...       - Это недопустимо, канцлер, - поднялся он, отмахнувшись от протянутых рук. - Если вы не понимаете последствий, будучи старше меня и мудрей, значит, пуля не дошла до лёгкого, зато вышибла напрочь мозги.       - Патрик! - вскричал граф, когда воспитанник направился к выходу. - Патрик, вернись, выслушай!       Это сработало, и принц застыл в дверях.       - Ну что ещё, граф? Скажете, что ради меня разведётесь с супругой? - устало, но беззлобно вымолвил он. И уж точно не ожидал услышать от канцлера то, для чего тот остановил его пафосный уход.       - Возьми меня, Патрик, - услышал принц. - Возьми так, чтобы я остался доволен.       Юноша резко развернулся, помедлив, шагнул к постели. Уставившись на графа так, будто тот главный злодей всей Абидонии, Патрик рванул на себе рубашку.       Наблюдая за ним, Давиль с аппетитом разглядывал оголённый торс с упругими перекатами мышц, чуть ли не облизываясь, как оголодавший кот. Его вот-вот накажут за дерзость, да так, что неделю, наверное, сесть не сможет, - но это стоило того. Раззадоренный принц хотя бы перестанет обманывать себя, и, может, даже примет эти чувства, влюбится, как следует, а пока родители ищут ему невесту, побудет, как и полагается, под крылышком канцлера. Глупый, пугливый, отрицающий возникшую любовь, но такой любимый Патрик! Все эти годы Давиль обожал его, нянчил, растил, и с потерей собственного сына, которого скоро казнят, ещё сильней полюбил. Юноша начинает проявлять норов, благородная кровь вскипает, страсть уж льётся через край, требуя выхода. Так иди же ко мне, милый принц, верный твой канцлер не бросит тебя, как все эти девки - его любовь постоянна и неизменно сильна, она поможет тебе расцвести ещё краше, и вся Абидония станет гордиться будущим королём!       Они провели в постели больше часа. Поначалу Патрик был груб, раззадоренный наглостью графа, но постепенно смягчился, и касания губ дарили лишь нежность, а не боль. Это случилось, едва Патрик понял, как его хотят, как ласкают обнажённые мышцы, тянутся получить удовольствие, хотят впустить в себя эту дикую страсть.       Он не помнил, в какой момент граф перехватил инициативу, вторгаясь поцелуями в его губы, и как он сам от этого завёлся, зная, что пути назад уже нет. Завалив его на себя, Давиль позволил сорвать с себя халат, пристроиться и взять со всей пылкостью, до громких вздохов и сладостных стонов в соитии с принцем. Так же, как в миг выстрела, сознание окутал туман, затмевая здравый смысл, что вопил о недопустимости. Знал он лишь одно: если канцлер позволил, если ему хорошо, сладко, приятно, значит, так и должно быть. Значит, он счастлив. А не об этом ли Патрик мечтал все минувшие дни?       Ему помогли принять свои чувства, не сторониться их, открыться любимому человеку и подарить ему любовь, что связала их крепче прежнего. И ныне, и после, любуясь графом, принц находил в нём черты, что прежде не замечал, либо не придавал им значения. Его профиль, осанка, то, как он одевается и какое носит пенсне, как укладывает длинные волосы и какие предпочитает духи - всё это сливалось в единый, дорогой ему образ, где каждая складка, каждый изгиб обнажённого тела таил в себе красоту и желание к ней прикоснуться. Удручало одно: предстоящая казнь его сына и возможный конфликт графа с королевской семьёй. Дети, какими б они ни были, навечно в сердце родителя. Граф станет молить оставить сыну жизнь, убеждать, что на него повлияли, что тот обязательно исправится, но...       Такие не исправляются. И прощения им нет.       В моменты близости, когда хотелось лишь держать в объятьях дорогого сердцу человека, разглядывать его, как идеальное полотно, каждый раз цепляясь взглядом за что-то новое и прекрасное, Патрик не думал о неизбежном, - о том, что, возможно, отдалит их, разрушит любовь, ведь канцлер начнёт и его умолять, попросит повлиять на отца и заменить приговор на более мягкий. Юный принц не собирался ему потакать. И дело даже не в том, что сын Давиля покушался на жизнь наследника. Просто Патрик ценил порядок во всём - сам же граф его и научил. Преступник должен понести наказание, что чётко определяет закон, а вынести иной приговор означало надругательство над этим законом. Если канцлер желает спасти сына - пусть обращается к королю, который, впрочем, тоже не выше Фемиды.       Патрик сожалел, что сына канцлера казнят - но не более. Никакие чувства - ни отцовские, ни дружеские, не вправе преобладать над судебной системой, а тем паче - попирать её.       Никакого суда на деле не случилось: просто приказ на бумаге, а дальше - публичная казнь на площади. И как только Давиль поправился и дата была проставлена, Патрик отстранился от канцлера, дабы не поддаваться его просьбам повлиять на судьбу сына, а то и вовсе помиловать его. Принц не знал даже, будет ли граф просить об этом в принципе, и какую сторону выбрал - отцовское сердце, или закон, перед которым равны все без исключения. Не знал даже, виделся ли с сыном перед казнью. И вот настал день, когда на площади собрался народ, ожидая зрелища. Лезвие гильотины, наточенное палачом, коварно сверкало в солнечных лучах, а в колодки под свист и улюлюканье толпы только что заковали преступника.       Давиль не объявлялся. Скоро король зачитает обвинение и даст добро палачу, а отец не спешит на последнее с сыном свидание. Ему, должно быть, нелегко, понимал Патрик, либо он, напротив, презирает отпрыска и вообще не явится на казнь. Принц уже корил себя, что так и не узнал отношение графа к сынку, увлёкшись вместо этого плотской любовью.       И вот приговор зачитан. Осуждённый с презрением взирал на короля, на толпу; паклями висящие волосы, отросшие ниже плеч, и общий его неухоженный вид добавляли отвращения. Палач уже подходил к гильотине, как вдруг из толпы вынырнул граф. Рывком забравшись на эшафот, он призвал остановить процесс. Патрик, сидя рядом с королём, подался вперёд, взволнованный. Что за козырь пустит в ход изобретательный канцлер?       Сын бросил безразличный взгляд на отца и отвернулся, не умея считывать подлинные чувства за той маской, что нацепил Давиль. Спокойный и бесстрастный перед толпою, внутри он был весь охвачен паникой. Да, его сын совершил ужасное деяние и должен заплатить, но...       Граф потребовал слОва, и король, всегда лояльный к надёжным людям, которым доверял, как себе, разрешил говорить. То, что произнёс Давиль, заставило Патрика едва ли не вскочить от возмущения.       Канцлер объявил, что это он подговорил сына убить принца, и потребовал смягчения наказания для него, а для себя - смертную казнь.       Видя, с каким выражением лица смотрит на отца осуждённый, Патрик понял, что и для сына это неожиданность. Но принца опередил король, задав канцлеру вопрос:       - Для чего же тогда вы полезли под пули?       И на это у Давиля готов был ответ.       - Чтобы отвести подозрения от себя, как от родственника. Я ожидал, что сын выстрелит повторно и попадёт уже в принца, но его успели схватить.       - А ныне вас, полагаю, замучила совесть? - произнёс с презрением король. И этому человеку он когда-то доверял самые важные дела, верил каждому слову! Впрочем, сегодня тоже поверит - в последний раз.       - Он лжёт! - взорвался, наконец, Патрик. - Это ложь во спасение!       Граф глянул на него так свирепо, что во взгляде сразу читалось: "Не мешай мне спасти ещё одну важную жизнь!"       - Чем докажешь, сынок? - спросила королева.       И вправду, чем? Тут, скорее, поверят канцлеру, а не юнцу, пусть и принцу. Давиль не стал бы вытворять цирк на эшафоте: к каждому его слову прислушиваются, к каждому шагу относятся серьёзно и с почтением - даже сейчас, когда он повесил на себя всех собак.       - Не делайте этого, граф! - взмолился Патрик. Ах, как ему хотелось заткнуть его простым шантажом на тему их общих утех, да нельзя: рассказав об этом семье и народу, Патрик утопит самого себя. А канцлеру уже всё равно, ведь он пришёл на собственную казнь.       Как же заставить его не лгать? Как спасти ему жизнь?       Внезапно Патрик решился. Раз канцлеру нечего терять, лишь бы сына спасти, то ему, принцу, и подавно. Народ не хочет видеть его королём? Замечательно. А он, Патрик, не хочет видеть канцлера с отрубленной головою. И без раздумий, даже с лёгкостью, готов был принять эту жертву, лишь бы он и страна не лишились такого значимого для всех человека.       Бросившись в толпу, принц быстро добрался до эшафота, подскочил в опешившему Давилю и поцеловал его в губы.       - Вот в чём правда, - сказал он, обращаясь ко всем. Ошеломлённый граф смотрел на него с нескрываемой досадой. - Стал бы я целовать убийцу? Нет. А он позволил бы сделать это с ним? Тоже нет. Вот и доказательство лжи. Канцлер Давиль не был в курсе планов сына, и пред законом он чист. Он клевещет на самого себя ради любви к нему, но отец, матушка, я тоже из любви не смею допустить, чтобы казнили невиновного.       - Что же ты наделал, глупый мальчишка, - шипел ему в спину Давиль, но ненависть быстро сменилась отчаянием, он бросился к сыну, и, плача, пал перед ним на колени, без конца коря себя за то, что пытался спасти, да не смог. А тот, притихший, думал о чём-то своём, не в силах обнять отца, пока палач не подошёл и не открыл колодки. Тогда-то они и обнялись. И, насколько Патрик расслышал, сын, благодаря отца за жертву, в то же время осуждал его за это, не желая видеть его казнённым вместо себя.       Их оторвали друг от друга, едва король с королевой разобрались в этой истории и отдали приказ продолжить церемонию. Сын Давиля вновь оказался закован, а граф, утирая слёзы, накинулся на принца.       - Доволен собой? Никого не спас, ещё и о нас раструбил, петух некоронованный!       - Ошибаетесь, канцлер, - спокойно произнёс Патрик. - Я спас вас от вашей же глупости. Отныне мы квиты. Да и закон соблюдён.       - Закукарекал о законах, - злобно бросил Давиль. - А ведь я толком-то не учил тебя им. Выходит, зря. Не знаешь ты поговорки про дышло. Теперь уж поздно. Для всего поздно.       Он обернулся на сына, и оба этих взгляда, впервые настолько искренние, были полны сожаления. Простившись с ним, граф достал из кармана какой-то пузырёк. Патрик почему-то решил, что Давиль брызнет содержимым в рожу палачу и сбежит вместе с сыном, но, вспомнив что не таков этот человек, бросился к нему.       - Не смейте, граф!       Удар, выбивший склянку из рук, был сильным и точным. Пузырёк разбился, и содержимое потекло по помосту. Лишённый смерти граф с сожалением воззрился на пролитый яд. Палач косился на короля с супругой, что не успели прийти в себя ещё от признания сына в связях с канцлером, а тут новый поворот.       - Отец, матушка, - объявил Патрик. - Я отрекаюсь от титулов и права наследования. Считайте, что этим вы наказали меня. Канцлер, - обратился он к Давилю, которого схватил и держал с тех пор, чтобы снова чего не достал из карманов. - Я прилюдно признаЮсь вам в любви, свободный отныне от оков.       Он-то свободен, ему терять нечего. Граф мог бы сейчас разозлиться так, что никто бы его не сдержал, особенно глупый мальчишка. Мог бы вытащить пистолет и убить себя, раз яда лишился. Мог и Патрика убить за то, что всё испортил, выдал тайну, отрёкся от трона. Сын, его сын вот-вот умрёт, а этот дурень тут в любви признаётся?       - Как же я устал... - бросил вдруг король. - Ну почему даже на казни какие-то драмы, интриги, накал страстей, словно не казнь, а балаган... Канцлер, вы что, полоумный? Себя самого вздумали тут отравить? Не на вашу казнь мы тут собрались. А ты, сынок, тебя-то кто укусил? Я бы понял и принял твоё отречение, больше скажу: сам об этом подумывал после покушения, раз народ недоволен настолько, что убийцу прислал. А к народу нужно прислушиваться время от времени. Но что за признание в любви? Нет, я понимаю, канцлер привлекательный мужчина... для дам, - быстро поправился он, уловив взгляд супруги. - Хоть и женат. Впрочем, как знаешь, раз ты уже не принц. Я вот к чему: судьба сына канцлера, из-за которого весь этот сыр-бор, должна решиться иначе, иначе меня вы оба съедите, я чувствую. Стало быть, заменяю казнь пожизненным. Всё, расходимся, - поднялся он с трона. - Слишком много нервов и событий на сегодня. Устал я от вас.       Давиль в объятьях бывшего принца шумно выдохнул и потерял сознание. Патрик тут же его уложил, снял шейный платок и расстегнул пуговицы на груди. Должно быть, ему стоило колоссальных усилий держаться на ногах при таком напряжении нервов. К тому же, граф до сих пор восстанавливал силы, шрам на груди ещё пылал ярко-алой свежестью, и сейчас, вновь увидев его, проведя рукою, взволнованный любовник пытался привести Давиля в чувство. Чему тот обрадовался аж до обморока? Сына не помилуют ни за раскаяние, ни за хорошее поведение, - он, считай, живой мертвец. Может, пока он сам не стал отцом, вот и не понимал, что для канцлера значит его ребёнок, пусть и настолько заблудший?       Когда его несли на руках в спальню, Давиль всё повторял, не открывая глаз: "Зачем, зачем?" У него начинался жар. Патрик молчал всю дорогу, не смея тревожить недужного. Пусть отдохнёт под присмотром лекарей, а наутро успокоится. И это "зачем" уже не будет вертеться на языке. Он поймёт, почему Патрик поступил так, а не иначе.       Нежно поглаживая его по виску, бывший принц, а ныне свободный абидонец, намочил компресс в ледяной воде и положил графу на лоб. Ох и настрадались они сегодня! Простит его граф, или нет - дело третье. Главное, что Патрик простил его сына, и простил давно. Правда, это, к несчастью, не сработает в пользу заключённого. А внести изменения в закон о таком примирении ни король, ни консервативный Давиль не посмеют. Правда, сегодня он так рьяно пытался всех обмануть, что сложно отныне поверить, будто граф свято соблюдает их без искушения нарушить. Эмоции взяли верх, там был его сын, что ему оставалось? Патрик и сам недавно познал всю силу чувств, влюбившись в графа, и, радуясь, что всё разрешилось каким-никаким компромиссом, следующим утром застал Давиля в полном здравии.       - Как мы оба вчера... опозорились, - признался он Патрику и с надеждой взглянул на него. - Что скажешь? Больше не нравлюсь тебе?       - Что ты, - улыбнулся юноша, прислонившись к графу и целуя его шрам на оголённой груди. - Любви без разлада не бывает. Эти наши склоки достали отца, и достали вовремя. Ты знаешь, он любит зрелища, но не такие, когда собственный сын крутит шашни с правой рукой.       Давиль рассмеялся.       - Поменьше бы ему нервничать, иначе, как мне, валяться ему в лазарете. - Тут его взгляд стал серьёзен, и, подняв голову, Патрик углядел в нём искреннюю благодарность. - Ты спас меня от самого себя, выбив склянку. Я в долгу у тебя, милый мой.       - Нет, - качнул головою тот. - Давай договоримся: никаких долгов, и, самое главное - никакой лжи, даже во спасение. Не для того я пожертвовал короной.       Граф понимающе кивнул.       - Ты благороднее всех, кого я знаю, мой Патрик. Из тебя вышел бы чудесный монарх, а ты взял и отрёкся ради меня, из-за моего глупого решения солгать ради спасения сына.       - Вы родитель, и ваше решение я не осуждаю, - ответил Патрик. - Может, и я на вашем месте так же поступил. Ну ничего, - вздохнув, он вновь прислонился к груди канцлера. - Зато он жив, а мы с вами можем уже не скрывать нашей любви.       Эти двое ещё долго не могли наглядеться друг на друга, и, едва отводя взор, сразу вновь ласкались, изучая давно заученные изгибы тел, от каждой ямочки до едва заметной родинки, покрывая поцелуями всё, что волновало кровь, всё, что нуждалось в ласке. Возбуждённые, они, наконец, сливались в одно, прямо там, в лазарете, чтобы, не помня себя, разнести в клочья весь остальной мир, и, оставшись вдвоём посреди пустоты, ощущать безграничную тягу к тому, кто рядом, к его любящему сердцу, к его живому теплу.       Не раз и не два Патрик посещал чудом спасённого от казни и говорил с ним. Сын Давиля оказался смышлёным, неглупым - таким его с детства Патрик и знал. Этот человек всё понял и смирился с тем, что остаток жизни проведёт за решёткой, что отец не перепишет законы в угоду ему одному, а просто будет видеться с ним и беседовать так же, как и бывший принц. Не признавал он лишь любовную связь, считал, что это порочит отца, но в глубине души желал ему счастья и смирялся, раз уж тот счастлив рядом с Патриком.       Оставшись канцлером при короле, и даже при живом сыне благодаря его милости, Давиль поклялся монарху в вечной верности, хотя уже это делал при вступлении в должность. Оказалось, тот и за сына не сердится, лишь бы счастлив был и любим. Ну а волнения в народе утихли сразу после несостоявшейся казни и объявления сестры Патрика наследницей трона.       Так закончилась эта история со счастливым концом, подарив двум влюблённым долгую жизнь, полную взаимных чувств и простого человеческого счастья.