Жив тот, о ком помнят.

— Что бы ты делал, если бы я умер? Настораживает. И то, что это спросил Джереми, и то, каким тоном это было сказано. Не выражающим никаких эмоций, совсем пустым. И в потолок Джереми смотрел пустыми глазами. Пристально. Думая о чем-то своём. Пугает. — Я уже отвечал на этот вопрос. — говорит Эндрю, приподнимаясь на локтях, чтобы увидеть лицо Нокса полностью. Они на кровати лежали, спать собирались, а тут... Это. — Ты это к чему? — Врачи думают, что они вправе решать, будет человек жить или нет. Это зависит по большей степени от их действий. — некоторое время спустя произносит Джереми, повернув голову на Эндрю. Эндрю в растерянности, но смотрит на крашеного блондина, пытаясь понять, что к чему, нахмурив брови. — И от степени сложности операции. Имеет разницу, если сравнивать сломанную руку и разрыв внутренних органов. Во втором случае шансы выжить в десятки раз меньше. Разговаривать о смерти с местным солнышком сложно, даже если знаешь это солнышко вдоль и поперек, включая просторы его души. Эндрю по себе знает. Солнышко рядом с ним кажется лишь тенью себя обыденного. Джереми снова смотрит в потолок. Квартиру они снимают, поэтому на потолке обои с каким-то мелким узором, на который, если долго смотреть, то начинается казаться, что узоры — это маленькие черви, которые ожили. В ночи плохих дней Эндрю боится, что эти черви упадут ему на лицо. Джереми же находит фантомную жизнь привлекательной, втыкая в потолок бессоными ночами, которые в последнее время стали частными гостями. — Пятая из шести сложностей и с шансами восемьдесят к двадцати в пользу провала. Полостная. — бесцветно напоминает Нокс. — Тем не менее, ты жив и можешь жить, как нормальный человек. — хмыкает Миньярд, смотря на лицо возлюбленного в поисках каких-либо эмоций. Ничего нет. — С того момента прошло почти десять лет. Почему ты об этом вспомнил? — сдаëтся, ложится на бок и волосы с чужого лица убирает. Джереми кажется хрупким, поэтому Эндрю изо всех сил пытается быть нежным и касается волос совсем невесомо, когда их убирает. — Утром я открыл глаза с мыслью, что меня здесь быть не должно. — делится Джер, которого ласково можно звать Реми — Ни здесь, ни там, ни где-либо еще. У Миньярда рука застывает, когда он слышит это, но в себя приходит быстро, убрав её от лица вовсе. Это не конец. Эндрю готов ждать столько, сколько требуется Ноксу, чтобы продолжить. — Просто не должно быть. Уже давно. — Реми на бок поворачивается, лежит теперь лицом к лицу с самым натуральным блондином и совсем не натуральным парнем — Я сорок минут лежал и думал о смерти. — смотря четко в глаза, произносит — Думал о том, что было бы, умри я в начале весны или конце зимы, как когда-то должен был, чтобы я ощущал, что чувствовал. Смерть — это нормально, но не тогда, когда о ней говорит человек, который выжил и живет. В двенадцать лет у Джереми Нокса обнаружили порок сердца. Мама тогда пыталась объяснить, в чем была проблема, используя двери, как пример. Что-то о том, что створки, которые качают кровь, износились. Через месяц сделали операцию. Полостную. Это когда грудь разрезают напополам, когда ребра режут, чтобы к сердцу добраться. Если так подумать, то Джереми тогда не боялся самой операции. Тогда его больше напрягало, что его везут по коридору на кушетке, когда он полностью голый лежит на ней, прикрытый одним одеялом, которое наровилось упасть. После операции он три месяца провёл дома, в полной изоляции от людей, выходя на улицу только для похода в больницу и контактируя лишь с врачами и семьёй, потому что болеть нельзя было категорически, а, учитывая ослабший организм, улица — главный враг, люди — тем более. В тринадцать — когда уже мог дышать без боли в области грудной клетки из-за специально травмированных рёбер, выходить на улицу и общаться с другими, ограничивая себя абсолютно во всех физических нагрузках — он узнал подробности. Узнал то, что, возможно, не хотел бы знать. Например то, что операция, которую ему проводили, была одна из самых сложных за всю историю больницы. Что пятая из шести сложностей в подобного рода операциях — не шутки. Что мог скончаться на операционном столе, потому что шансы выжить в результате операции были до ужаса смешны — двадцать процентов из ста. Что врачи буквально совершили чудо. Круто. Еще круче оказалась информация о том, что, если бы не операция, Джереми Нокс прожил бы два - два с половиной года. И именно из-за этого он временами впадает в транс до сих пор, даже если ему уже двадцать два. В четырнадцать, уже будучи знакомым с Эндрю благодаря интернету, Джереми написал в феврале сообщение о том, что, если бы не операция, он бы хотел умереть в конце зимы, чтобы весна стала для близких чем-то вроде нового начала. Весна — время, когда всё оживает. Время зарождения жизни, и время, когда на деревьях оживают зеленые листочки, что ранее были почками. Джереми бы не ожил. Он — нет, но близкие, оправившись от его смерти весной — да. Они бы жили. Пока живет память о человеке — живет человек, даже если уже мёртв. — Я прорыдал два часа и не сказал ни слова до твоего появления. — продолжил Джереми. Эндрю был на работе. Вернулся домой ближе к вечеру, когда Джереми уже успел отойти от мыслей и прийти в относительную норму. — Я рад, что я жив и очень благодарен тем врачам. Я не помню их имен и лица уже стерлись из памяти, но я узнаю, если встречу. Джереми цепляет руку Миньярда пальцами, скрепляет их в слабый замок и подносит его туда, где в груди сердце. Бьётся. Ровно и медленно, около семидесяти ударов в минуту — точнее Миньярд не скажет. Сживает руку Реми, делая замочек прочнее, и улыбается. Потому что тоже рад. Думать о смерти весь день — странно. Заговорить только к восьми вечера — странно. Два часа подряд задыхаться в слезах, пока рядом никого нет — почему-то нормально. Не привычно, но нормально. И ощущать себя живым от этого — нормально. Радоваться даже отрицательным эмоциям, не имея сил на положительные — нормально. Потому что Джереми живой. И он должен быть здесь и сейчас. Здесь — в одной кровати с Эндрю, слушая его тихое дыхание и своё сердцебиение, пока замок из рук прижат к груди. Сейчас — глухой ночью, когда на часах уже за двенадцать, пока за окном гуляет сильный ветер, стучась во все окна, и пока на него никто не обращает внимание, сосредоточившись на глазах друг друга, в которых, кажется, можно утонуть. У Эндрю — в кружке черного чая, у Джереми — в океане. Потому что живы. Оба.