Заслужил

Это наказание, и Джаст его заслужил.

Оглядываясь назад, можно точно сказать: о последствиях для себя Джаст не задумывался. Как-то не приходилось, если честно. Он просто знал, что так будет лучше для Дровосеков, и благо его клана, его названой семьи стояло выше собственного — это казалось естественным и донельзя правильным. Альцест настоятельно попросил об оружии, рассуждая о том, что конфликт с Альянсом становится всё острее и в случае чего не хотелось бы никем рисковать. Создание особенных топоров — дело кропотливое, и вкладывать приходилось всю изобретательность, торопливо приправливая их своими способностями. Джаст не учёл, что любое движение в слоях реальности к чему-то приводит. Джаст не учёл, что за ним тоже следят. И поначалу всё было невинно, правда — ну что такого в том, чтобы связать топор с пламенем прямиком из Ада? Маленькая, детская почти шалость. Сверху этого даже не заметили. На короткие, пятиминутные отлучки в Пустоту никто внимания тоже не обратил, как и на то, что с парочкой золотых молекул с измерением образовалась связь — хотя казалось бы, целое Пространство! Махинации всё ещё никого не обеспокоили, когда Джаст занялся своим собственным топором. Это вообще было несложно — всё базировалось лишь на собственных силах, и окутывать людей слепой дымкой проще простого. С топором Сантоса возникли трудности — телепортация требовала уже больше усилий, и свалить весь энергообмен на прорези между мирами не получилось. Тогда-то, наверное, Джаста и заметили, но, по всей видимости, не придали особого значения его действиям, потому что внимания на себе он даже не почувствовал. Топор Секби сразу же оброс сложностями — он не мог по-настоящему летать, а ещё абсолютно точно знал, что не умеет. А убедить человека и всех окружающих в том, что он взаправду планирует в воздухе, задачка не из простых, и голову ломать пришлось до неприличия долго, всё пробуя и пробуя новые сплетения механизмов и собственных возможностей. Топор-то он в итоге со скрипом, но сделал, правда, слёг потом с температурой — и счёл, что это лишь совпадение. Почему-то Джаст не подумал о том, что превышение полномочий окажется замеченным; не предположил, что безнаказанным такая выходка не останется, и настолько манипулировать реальностью и сознаниями людей даже нагло. И повода для беспокойства тоже не было: топорами все спокойно пользовались, и ничего, кроме лёгкой головной боли, это не вызывало. Говорить друзьям об этом казалось глупым, бесполезным, вот он и молчал. А потом случились Надзиратели; Надзиратели и их странные антенны. И Джасту было бы всё равно, если бы под их влияние не попал Секби; если бы Надзиратели не отобрали у него друга; если бы Надзиратели не лишили их важного звена Дровосеков. План был прост, как швейцарские часы, как сложить дважды два. Если и есть то, что может напомнить Секби о его семье, так это золотой топор. И это правда сработало, правда помогло, и радость от осмысленного, не стеклянного взгляда друга нахлынула барашками волн по позвоночнику. Даже голос изменился — из неправильно-механического стал живым и эмоциональным. Секби взлетел, радостно что-то крича, — Джаста замутило, но он — опять — промолчал. Альцест от греха подальше протоптал антенну ногой, остатки выбросил в колодец, отряхнув довольно руки. Сказал что-то одобрительное, но Джаст не расслышал — голова заболела снова. — Стой! — пробормотал он себе под нос, пробуя слова на вкус. Повторил их уже громче, торопливо, задрав голову и обращаясь к разыгравшемуся Секби, парящего в воздухе добрые десять минут: — Секби, стой! Зазвенело. Весь мир превратился в грёбаную дрожащую струну, и Джаст почувствовал себя хрупкой керамической фигуркой, по которой со всего размаха рубанули топором. Золотым, ага. Реальность затряслась, начала расслаиваться, и где он застрял, уже не понятно; он видел, что к нему бежит Секби, и он что-то взволнованно говорит, да только из его рта и звука не вылетает. Тени сгустились, обрели форму и размер. Джасту не кажется — Джаст уверен, что рядом прячется жидкий мрак Смерти, он чувствует на языке знакомый вкус ржавого железа и острого перца. Ну как можно было так вляпаться, а? Секби падает перед ним на колени, и всё это как в заторможенной съёмке. Только сейчас он вдруг понимает, что давно уже не стоит, а свалился на землю тряпичной куклой, наполненной мягкой ватой; в голове застрял не только звон, но и кровавые вспышки не своих, чуждых, навязанных мыслей. Это наказание, и Джаст его заслужил. Это наказание, и Джаст обязан его терпеливо снести. Это наказание, и Джаст остался без выбора. Выбор был — тогда, когда он соглашался со словами Альцеста; когда занимался схемами и смешивал механику с материей; когда столкнулся со сложностями и упрямо стал их решать. Таким, как он, нельзя безнаказанно манипулировать реальностью; таким, как он, категорически запрещено менять суть вещей; в конце концов, таким, как он, не следует обрастать привязанностями и ценить людей. Но Джаст плюёт на всё, плюёт на правила — и за свободу должен заплатить. Мир окончательно теряет все краски, и за него бы уцепиться, но ногти бессильно впиваются в ладони, до крови, до налившихся болью полумесяцев. Это странно, что боль он ощущать всё ещё может, а вот видеть — уже нет. Он запоздало понимает, что звон в ушах был ещё терпим — гораздо хуже слышать тишину, не воспринимать на слух ничего, как будто ты в вакууме завис, и не двинуть ни рукой, ни ногой; тут даже воздуха нет, чтобы вздохнуть. Соединение с привычной реальностью в мгновение ока оказывается разорвано.

Это наказание, и Джаст его заслужил.