Оставлю себе твои слезы

Олег привык засыпать быстро, спать мало и крепко, но при необходимости выныривать из глубин сна на поверхность в считанные мгновения. Будь он подводником, у него бы развилась декомпрессионная болезнь. Олег вяло удивился странному сравнению, а потом, не тратя время на размышления, сгреб стоящего у края кровати человека под задницу, швырнул через себя и навалился сверху. – Оооох, – выдохнул тот шумно, протяжно. – Ну ты даешь… Серёжа. – Пиздец секси… Сделаешь так еще раз? Не Серёжа. – Чего надо? – пробормотал Олег. Вместо слов Птица вскинул бедра, и Олег отчетливо ощутил внушительный бугор сквозь два слоя тонкой ткани. – Среди ночи потрахаться приспичило? Птица громко и насмешливо фыркнул. – Какое «среди ночи», старичок? Время детское. Так «старичок» или все-таки «детское», определился бы уже. Олег бросил взгляд на электронные часы. Пришлось сощуриться, прежде чем размытые зеленые пятна оформились в… пятна почетче. И правда, детское время. Даже двенадцать не стукнуло. – Шлялся он, понимаешь, где-то полдня, игнорил нас, приперся пьяный и задрых как свинья в луже, – с притворной обидой ворковал Птица. – А я, может, весь вечер мечтал, как… Олег ходил в гости. Сбежал в гости, точнее. Почувствовал, что вот-вот свихнется в четырех стенах, успокаивая истерики Серёжи и Птицы поочередно, поэтому дождался, пока Серёжа задремлет, оставил записку и ушел буквально на два часа. Буквально, он засекал. Сосед, который давненько зазывал его «посидеть», обрадовался и немедля предложил обмыть визит, Олег сперва отказывался, но все же принял стаканчик домашнего вина. А потом еще парочку. Домой он вернулся ровнехонько через два часа, теплая дымка блаженно обволакивала изнутри черепную коробку, совсем недавно грозившую распухнуть и треснуть. Олег проверил безмятежно посапывающего Серёжу, прилег на кровать и отрубился. – Я думал, ты дрыхнешь, – сказал он, благоразумно пропустив мимо ушей ремарку про свинью в луже. – Тряпка дрыхнет, – пренебрежительно возразил Птица. – Я ждал тебя. А получил пьяное в дюндель бревно. Да ладно. Серёжа – и Птица – прекрасно знали, что Олегу, чтобы всерьез напиться, нужно куда больше, чем несколько стаканов вина, пусть и домашнего. Он в свое время в компании Вада, Джесс и Джошуа такое в себя заливал, что кто похлипче мог наутро вместо похмелья кому заполучить, и ничего, жив. А тут вино. Олег, конечно, размяк на гражданке, но не до такой степени. – Это я-то бревно? – с веселой злостью уточнил он. – Ага, – отозвался Птица, упоенно выписывая бедрами неровные восьмерки. – Трухлявое… замшелое… ни на что… не способное… Последнее слово он, приподняв голову, жарко выдохнул Олегу в губы, провокатор гребаный. Выдохнул и тут же брезгливо фыркнул, словно тухлятину нюхнул: видно, перегаром все же попахивало – но Олег не дал ему шанса снова удариться в нытье, навалился тяжелее, впился губами в шею, притерся пахом. В штанах пока было спокойно, однако он знал: ненадолго. Птица пылал, как в жару, лапал его везде, куда дотягивался, и стонал так самозабвенно, что встало бы и у реального бревна. Олег приподнялся, чтобы избавиться от одежды, Птица, и без того почти голый, стянул боксеры и щелкнул кнопкой ночника. – На рожу твою посмотрю, – оскалился он в ответ на приподнятую бровь. – А что? Ты хочешь в миссионерской позе, под одеялом и в рубахе до пят? – Я хочу, чтобы ты завалил клюв, – ласково сообщил Олег и опять подмял его под себя. Сонно-похмельная дымка выветрилась без остатка. Птица Олегу нравился. С Птицей Олегу нравилось. Нет, он любил Серёжу больше жизни, но ходить на цыпочках и трогать кончиками пальцев, как музейный хрусталь, откровенно уставал. После чинной экскурсии в картинной галерее хочется попиздить палкой крапиву в лесу. Птица стал желанной отдушиной, хоть и выбешивал до белого каления, с ним можно было не церемониться. Пальцы впустило податливое и скользкое. – Подготовился? – без нужды спросил Олег. – А то. Отжарь меня, как течную сучку, чтоб очко еще неделю не закрывалось. Грязные разговорчики Птице давались отвратно. Будто он порно с блокнотиком смотрел и специально записывал самый отборный кринж. Вставало от этого кринжа почему-то железно. – Мне смазку принес? – Олег решил спустить его с небес на землю, чтобы не заговаривался. Птица чуток сник. – Нес, – злорадно каркнул он. – Да кое-кто решил отработать на мне броски с подперевывертом, так что, полагаю, сейчас она где-то под кроватью. Еби так, я себя смазал, не развалюсь. Зато Серёжа завтра развалится. Олег едва не поддался соблазну демонстративно долго и старательно шарить по полу, но ему самому уже не терпелось и он нашел маленький ополовиненный тюбик в выдвижном ящике. Птица закатил желтые глаза, но подхватил себя под колени и подставился. Большой нужды в дополнительной смазке и вправду не было, однако Олег с удовлетворением наблюдал, как пальцы ходят вглубь-наружу, как жадно их принимает распаленное, изголодавшееся тело. Птица заполошно дышал животом, вздрагивал и ныл на одной ноте. Он в принципе во время секса не затыкался. Олег, несколько раз толкнувшись небыстро и плавно, отпустил себя и принялся вбиваться за милую душу, не вслушиваясь в сладкие отрывистые стоны, хриплый клекот и несусветную хрень, сплошным потоком льющуюся из бесстыдного Птицыного рта. Он предпочитал слушать тело, а тело громко и без стеснения заявляло о своем восторге. Голову снова застлал туман, на этот раз вызванный не алкоголем, но мучительным, сносящим крышу обещанием скорой разрядки. – Сюрприз, – вдруг сказал Птица четко и трезво. Что, блядь? Олега словно располовинило. Пока одна половинка пыталась сообразить, что это было, вторая тонула в ритмичном, бездумном «Вот сейчас, сейчас, еще немного, еще…» – А-а-а-а, – протянул Птица с непонятной интонацией, и прозвучало это так чужеродно, что Олег разлепил тяжелые от удовольствия веки и посмотрел ему в глаза. Широко раскрытые, влажные, полные паники голубые глаза. Олег опять зажмурился. Он уже не мог прекратить физически, как ударившийся в бешеную скачку конь, который будет мчаться, пока не встанет сердце. «Вот сейчас, сейчас, еще немного, еще…» Серёжа тихо всхлипывал, потом заплакал. Он не жаловался, не просил отпустить, вообще ничего внятного не произнес, да Олег и не прислушивался толком. Он все еще слушал тело, а тело все еще говорило, что ему хорошо. Все, кто обещает, мол, остановлюсь в любой момент, бесстыже врут: начни даже Серёжа умолять, Олег не смог бы остановиться. Если б с потолка посыпались камни и размозжили ему череп, он бы все равно продолжал двигаться на тех же странных механизмах, которые заставляют богомола не прерывать спаривание и после того, как волей самки он остается без головы. Задыхаясь, Олег опустился ниже и, мелко, сбивчиво дергая бедрами, облизал Сережины горячие, солоно-горькие щеки, Сережины горячие, солоно-горькие веки, щекочущие язык колкими щеточками ресниц. Когда он вслепую накрыл губами безвольно приоткрытый рот, глуша судорожное рыдание, его дернуло и перетряхнуло таким острым удовольствием, что он, кажется, действительно умер, пусть и на пару секунд. …И воскрес как раз вовремя, чтобы увидеть, как Серёжа запрокидывает голову до натянутых жил и высоко, пронзительно стонет, крупно вздрагивая и сжимаясь. На несколько мгновений воцарилась тишина, почти ошеломительная, не считая глухой частой дроби их сердец. Потом Серёжа шмыгнул носом, хрипло вздохнул и громко разревелся, икая и захлебываясь. Олег отстранился, сел на пятки, и он, перекатившись на бок, свернулся клубком. Долгие минуты Олег просто сидел на постели и слушал, как он плачет, надеясь, что Птица, натешившись своей шуткой, вернется, но Птица свалил с концами, и Олег, едва переставляя ослабевшие ноги, потащился за полотенцем, бумажными платками и успокоительными каплями. * Зеленые цифры на электронных часах гипнотической чередой сменяли друг друга. Время давно перевалило за полночь. Серёжа лежал уже совсем тихо, дышал ровно и засыпал, но из-под прикрытых век время от времени выкатывались слезы. Олег невесомо, стараясь не тревожить, стирал их губами и языком – горячие, солоно-горькие.

КОНЕЦ