Чем дальше в лес...

За сотни вёрст от столицы, там, где и слыхом не слыхивали, как купцы нахваливают иностранные товары, а учёные мужи обсуждают новые открытия, начинался великий лес, древний и тёмный. Вряд ли самому мудрому из старейшин ведано было, где кончались тяжёлые еловые лапы и было ли что-то по ту сторону леса, ежели тот не тянулся до самого моря. Людям, живущим там, он казался едва ли не божеством, таинственным и спокойным, а потому боялись они его и уважали, как живого. На лесные болота никто из крестьян даже за мешок золота не совался — больно жизнь дорога. И не в том дело, что утопнуть там легче, чем в дождь воды насобирать — поговаривали, будто там, в окружении смрада и тины, лесной дух живёт. И ежели к нему кто-то в руки попадётся, то не отпустит его больше лес, станет он зверем диким, что мясом людским питается — так таинственный лес свою жатву проводит. Те смельчаки, кому свезло живыми вернуться, лишь подтверждали, мол, видели, что средь болот стоит избушка — добротная, крепкая, знать, не заброшенная. Дверь дубовая, ставни украшены и всё чудится-кажется, будто из окошка кто-то смотрит, наблюдает. А по ночам огонёк сквозь деревья виден — жуть наводит обитатель той избы. И не захаживали люди дальше десятка ёлок в лес. Хозяйки уже от ягод отказывались — к чему эта клюква болотная, коль за неё жизнью платить придётся? Да на такое только дурак пойдёт! А дурак был. На отшибе деревни в одном покосившемся домишке ютились два брата. Из рода гончарного, обоих за глаза Горшками звали. Только меньшой, Алексей, всё как-то меж людей тёрся, на имя откликался. А про старшого уж далеко не все помнили, что его родители Михаилом нарекли. Народных гуляний он сторонился, хотя напевал едва ли не красивей всех в деревне, девками не любовался, а глянет на прохожего, как холодной водой обдаст — взгляд его, нездешний будто, далеко-далеко направлен. Самое доброе слово, что о нём говорили селяне — чудак. Но братец его Лёшка за двоих работал, потому и не спешили гнать старшего Горшка из деревни. Но однажды Иван, старый кузнец, увидал как Михаил тайком из кармана ягоду красную в рот тянет — клюкву болотную. — Где нашёл, отвечай!? — заходили желваки у старика от гнева. Поднял он Горшка над землёй, а тот и повис, как кукла тряпичная, смотрит своим взглядом невидящим. Будто снова не здесь он. Лёша насилу брата отбил, успокоил, старику обещал изразцы для печи за молчание сделать. Мрачен был Иван, у самого жена в лесу сгинула, отмахнулся он от обещаний и наказал младшему, чтоб за братом тщательнее следил. — А то пропадёт, юродивый, — бросил он, уходя в свою одинокую избушку, где давно уж не было ни женской руки, ни детского смеха. Лёша повёл брата домой. Всю ночь младший над старшим стоял, увещевал. В тайне он хранил, что слышал, как по ночам Миша из дому выходит, но не знал, что он в лес ходил. Теперь он одною мыслью терзался: как брата от леса отвадить? Да задумывался: правда ли, что дух на болотах живёт? Мишку с его неуклюжестью тот бы вряд ли не заметил, да живым не отпустил бы. Но Михаил молчал и в окно смотрел на тёмные ветви деревьев, что тянулись к их дому, как хищные лапы. Лёша глядел в его глаза стеклянные и чувствовал, что нездешним страхом его пробирает от собственного брата. До утра оба не сомкнули глаз. А как петухи пропели, то принялись за работу: Лёша — со рвением, забывая мысли о лесе, Миша — с потерянностью. Брату он пообещал несколько дней из деревни не выходить, покуда не будут готовы изразцы для кузнеца, пообещал жизнь свою беречь. Но нет-нет да и замечал Лёша, как старший Горшок о своём думал, глядя, как вращается гончарное колесо. За работой прошёл целый день, к вечеру оба умаялись настолько, что даже есть не хотелось. Миша дрожащей от усталости рукою закинул в рот пару клюквин и протянул брату пригоршню попробовать. Лёша скривился, вспомнил, как кисла лесная ягода, но не отказался. Мысли о том, что придётся вставать, зажигать свет и топить печь, чтоб каши сварганить, тянули вниз не хуже мавки речной. И как только окончательно стемнело, разлеглись они по лавкам ночевать. Лёшка долго разглядывал в слабом свете луны, как неспокойно дремлет брат, хмуря брови во сне, но и его в конце концов сморило. Разбудил Алексея странный звук — словно мышь скребется в дверь, да не одна, а полчище мышей. Только поднялся, чтоб к окошку подойти, посмотреть, как Миша его назад потянул, рот зажал, волком на дверь глаза таращил. "Уж не мог ли Иван рассказать, что Мишка в лесу бывал?" — ужаснулся Лёша. — "Не миновать нам тогда людского гнева!" Вдруг почувствовал он, как ходуном под ними пол заходил. Задрожали стены, стали падать с полок глиняные заготовки, затрещала дверь, будто зверь дикий когтями царапал. И представился Лёше медведь, что из леса по наущению духа за его братом пришёл. Ухнуло сердце. А Миша его не отпускал, будто за младшего больше боялся. Вцепились они друг в друга, как в самое дорогое, замершие перед неизвестностью. Но вдруг стихло всё, будто и не бывало. В звенящей ночи слышно было, как ветер над деревней крыши ворошил и как дышат оба брата загнано, испуганно. Раздались три звонких громких удара. Первым отмер Лёша. Скинул с себя мишкины руки и двинулся к двери смело, готовый хоть с чёртом в ступе драться. Но на улице никого не отказалось. Лишь под ноги глянув, он увидел на земле что-то странное и круглое, чуть ребристое, похожее на горшок с крышкой. Из-за плеча выглянул брат, также осматривая находку. — Возьмём? — сиплым голосом спросил Мишка. Лёша повернулся и заметил, каким живым светом засверкали его глаза, словно он узнал сей чудной предмет. Даже если б и отказал он ему, то знал, что всё равно Миша добрался бы до желаемого рано или поздно. Потому не стал отпираться, поднял с земли странный горшок и занёс в дом. При зажжённых свечах Лёша быстро понял, что это никакой не горшок. На столе у них лежала репа, какую выращивали деревенские бабы, только очень странная: крупная, рыжая и без корешка. Верхушка у неё была отрезана, как крышка, а на одном её боку кто-то вырезал рожицу — глаза, нос и задорную улыбку с торчащим зубом. Лёшка чуть не перекрестился, когда увидал. А Мишка вдруг разулыбался, явив Лёше своё уже обыденное отсутствие передних зубов — в драке с мужиками потерял. Но у рожицы эти зубы как раз присутствовали. — Знаешь, откуда это? — настороженно спросил Лёша, присаживаясь у свечи. Миша довольно кивнул, проводя пальцем по крышечке, будто спрашивал у брата: откроем? Лёша склонился голову, разглядывая рожицу. Не была она ни страшной, ни таинственной, такую ребенок мог бы вырезать, если б мамка по шее не дала за то, что репу портит. Улыбнулся он рожице в ответ. — Откроем, — кивнул он. Миша снял крышку и оба они увидели, что репа внутри полая, выскобленная до тонких стенок, но не пустая. На дне лежал маленький кусочек бересты, на котором более грамотный Лёша прочёл два слова, что отозвались в животе страшным холодом, не предвещающим ничего хорошего. "Приходите оба".