Штормовая погода

Жизнь Пика — ситком, непрерывная бесконечная комедия, сюжет в которой из раза в раз лишь один, слегка отличаются только детали — и он в нём такой ужасный актер, которому, очевидно, не отдали сценарий, что есть ощущение, что его нет-нет, да снимает где-то скрытая камера. И на улице от Колеса Сансары спасения никакого нет: до чего же промозгло-уныло, а небо переливается всеми оттенками какого-то коричнево-тёмно-серого, словно его спроектировал и лично построил Куромаку, и глаза-то у него, совсем как у трефого короля — холодные и отстранённые, а узор из туч, предпринимающий мертворожденные потуги сформироваться во что-то живописное и выразительное, смотрит на него свысока — Пик дивится тому, что совпадение «на все 100%» просто потрясающее, хотя он не какой-нибудь Ромео, чтобы глубинно искать образ случайного человека в проявлении природы. Ветер гуляет среди пустынного пространства, закручивает в бессмысленные вихри жухлую покоричневевшую листву, облизывает лопатки — у Пика поверх тонкого джемпера только старая толстовка с капюшоном, тоже уныло серая, которая едва ли удерживает его тепло. Но Пик и не пытается спастись от пронизывающего холода. Шаги разбивают тишину, но не придают жизни этому мрачному пейзажу. Очень похоже на то, что у него по жизни: Пик энергию всё вырабатывает сверхурочно, как генератор, а она уходит вникуда и рассеивается. Это ли та свобода, о которой он так мечтал? Но что-то его сегодня тянет на лирику. На мгновение он остановился, шевельнул рукой внутри переднего кармана, словно надеялся, что оттого там материализуется… Пик не знал, пачка сигарет? Но там ничего не было. Он сейчас в том состоянии, когда энергетик чисто по виду внешнему ему могут ещё продать (иногда спрашивают документы, конечно, но тогда Пик устраивает представление: задумчиво похлопывает себя по всем местам и всем карманам, а затем, задерживаясь на тех, что в брюках, пожимает плечами — дескать, нет, забыл), но вот сигареты — уже нет. Может, ему реально просто, как кричит Феликс, витамина D для счастья не хватает? Солнца на улице мало: светает поздно, темнеет рано, разницы между временем суток почти нет. Он устал от оправданий и ожидания, от поиска того, что могло бы немного рассеять туман в голове. Чувства такие паршивые, что хоть действительно курить начинай. Только вот Фёдор не курит и сиги, во-первых, покупать не станет, во-вторых, Пик лоб себе скорее расшибёт, чем его о чём-нибудь попросит. Можно, конечно, попробовать снова угрожать ножом… Ну или может бороду отрастить, чтобы хотя бы в местном универмаге без вопросов было. Восемнадцать-то есть — паспорта нет. Либо был ещё вариант гопнуть какой молодняк за поворотом. Только да, Пик пусть использует любые средства и делал за своё столь короткое пребывание в оном мире уже массу плохих вещей, но он, конечно, не подонок. От удушающей безысходности хочется спрятаться за своей шаткой деревянной стеной, а на «непробиваемую» панельно-фасадную здания — лезть. Если бы это слово не ассоциировалось с одним конкретным персонажем, Пик бы назвал это чувство меланхолией. Когда лёгкая морось начала увлажнять его плечи, он только вздохнул и продолжил идти, натягивая воротник повыше. Какая разница? Уже было поздно разворачиваться и бежать назад. А дождь всё усиливался; Пик остановился, поднял лицо к небу, выбрасывающему вниз на землю студёные осадки. Веки закрылись, когда крупные грозди упали прямо на них, смочив ресницы. В воздухе рассеялось густое облако пара. Кажется, Боги показательно безразлично закрывают на него глаза и затыкают уши — видимо, оттого что Пик в них совсем не верит: только в свои силы, — и ничего больше не остаётся, кроме как вдохнуть глубже слишком уж тяжёлый, стылый воздух. Зонт он с собой, конечно же, не взял, ведь в этом доме даже канал по телеку, чтобы прогноз погоды глянуть, без скандала не переключишь. Газета у Куромаку всегда в лучшем случае позапозавчерашняя, а забрать у него его кроссворды (особенно без разрешения, тьфу) — ну хоть кто-то нашёл себе развлечение — всё равно что отобрать кость у бродячей собаки. Бешенства с укусами ты, конечно, не получишь, но много нового о себе узнаешь. Пик так и стоит неподвижно, пока капли воды, холодные и тяжёлые, стремительно падают, разбиваясь о тело, жалят ледяными ожогами — он не вздрагивает; погружаются в поры кожи, оставляя на ней влажный след, как будто пытаясь жадно впитать тепло, что осталось внутри: в случае короля — его остатки. Вода пронзает его до костей, на лице появляются красные пятна, как от точечных резких и хлёстких ударов. Она стекает по щекам, подбородку, образуя серебристые ручейки, затекает за воротник и рисует на плечах чернильные мокрые разводы, пропитывающие насквозь ткань толстовки. Лоб в напряжении, струи дождя затекают в желобки морщин; мышцы немного напряжены от холода, волосы, пучками вырывающиеся из-под капюшона, становятся практически чёрными, липнут к коже, и на них остаются мелкие прозрачные брызги. Он упускает момент, когда тело немеет настолько, что перестаёт чувствовать бой капель на себе. Пик неохотно открывает глаза, только чтобы понять, что это не он закоченел, как бронзовая статуя — дождь действительно перестал омывать его по лицу. Ведь над ним единственно красочным пятном простирается непромокаемый ярко-синий купол, едва просвечивающий собой грязное блеклое небо. Его тёзка смотрит смешно ошарашенно, с примесью этой вот зонтиковской вечной жалости, стоит к королю почти вплотную, чтобы накрыть их обоих, и он выглядит удивительно сухо (даже если штаны у него перемазаны пятнами грязи почти по колено), пока с краёв зонтика стекает водопад воды, образующий вокруг целую непроходимую стену. Вспомнишь лучик — вот и солнышко. Хотя какое там вообще нахрен солнышко? Непогодь как он есть. «Почему ты здесь?» не прозвучит — Пик делает вид, что ему неинтересно. У короля лица за капюшоном толком не видно, руки в кармане, фиолетовую челку вряд ли носит только он один — как узнал? Или он и к первому встречному так подходит? Зонтик, в отличие от него, одет плюс-минус по погоде: демисезонная куртка, на голове меховые наушники торчат. Да и не слепой он, чтобы не заметить продуктовый пластиковый пакет. Но и «Уходи» — тоже. Пик в очередной раз ссылается на ресурсы. Ведь у Зонтика зонтик, в честь которого он именуется, есть, а у короля нет. — Ты меня разве не боишься? Вопрос без контекстных предисловий безвкусно задан слишком в лоб — Пик привык быть изящным в своих махинациях, чтобы едва ли можно было понять, что это манипуляция. Но он просто слишком, по-человечески так, устал, чтобы планировать продуманные и изощрённые схемы. Да и ради чего? Шестой совсем не удивляется: наоборот, губы его опускаются, а взгляд кротко и печально смотрит куда-то вниз из-под полуприкрытых век. Выглядит он, словно пнутый щенок, и это, как есть, лучшее подтверждение. — …Того, что ты потом заболеешь, я боюсь больше. Вот спасибо, конечно. Что-то под ложечкой отзывается на тихий шёпот, а на корне языка такое противное ощущение: как рвотный позыв, только другое, инородное. Пик, на самом деле, уже давно как минимум простывший: нос у него забит, особенно по утрам, когда только встаёт, а горло сушит, сколько ни пей — спит всё же на полу, с противоположного конца от батареи. Может, его бы спас горячий душ, но счета за воду и так колоссальные (даже несмотря на то, что Фёдор передаёт меньше, чем есть по счётчикам), а хотя бы пятнадцать минут времени на себя лично не выкроишь, не то что полчасика. Пик прожигает водянистую дорогу перед собой взглядом, словно не то этот мир лично его оскорбил, не то он сейчас, как в кино, испепелит дырку перед собой плазменным лазерным взглядом. Он сам, как густая туча, идёт вперёд так, будто Зонтика в его мрачном мире не существует — ни одного, ни другого, — это легко: тот молчит, даже будто старается лишний раз не дышать, потому что облачка пара от него исходят очень уж крошечные; поступь у валета почти бесшумная, а за тарабанящим дождём не слышно и его хлюпанья по лужам. Шестому совершенно не нужно знать о его душевных муках. Шестого вообще не должно быть здесь: он безвольная размазня, нюня, тряпка, он лишний, и едва ли что-то в этой жизни бы изменилось, будь поблизости на один рот меньше — наоборот, дышать бы стало чуть проще без ненужного источника углекислого газа. Только чем сам Пик в этом смысле отличается? Он тоже не мог никак влиться в эту хаотично цветастую буффонаду, играющую в «коллектив». Значит, такой же «лишний». Король слепо ненавидит эту параллель. Он не такой, как трефовый валет. Он не скажет никогда «Мне тяжело». «Мне больно». «Мне плохо». «Мне… нужна помощь». …Он всё равно не надеется, что появится кто-то, кто поймёт. Сейчас, когда постоянный приток мороза, способный лишить его чувствительности, прекратился, проклятое хрупкое и слабое человеческое тело, в котором заперли его необъятную теневую сущность, во влажной одежде неподвластно ему предательски начало дрожать. Сначала мелко, затем — крупно трястись, пока на дёснах от холода сводило нервы. Возможно, ему стоило остаться просто мокнуть под дождём, пока не окоченел бы заживо. Что не убивает — делает сильнее. Трудности закаляют и силу, и дух. Когда король сфокусировался на чём-то отстранённом, кроме холода, чёрный шарф, без которого валет и шагу ступить не может, уже накинули неловко на него, обернули вокруг лица в несколько мотков, что мурашки по спине пошли от контрастности температур. Пик натурально так подохренел с вопиющего вторжения в его личное пространство, которое восьмому и так пришлось неохотно пододвинуть, чтобы уместиться под зонтом. Но тепло, исходящее от нагретого чужим телом шарфа, обнимающее его за шею и плечи, ещё и с этим густым душным запахом, заволакивает и усыпляет всякое раздражение, и в него хочется зарыться по самые уши, спрятать то, как постепенно согреваются щёки. Но внешне король остаётся непоколебим, как скала. Краем глаза он следит, как шестой рукой, что не занята зонтом, шарит по карманам, натянув пакет на ямочку локтя, пока не извлекает небольшую вытянутую картонную коробочку. И протягивает ему. — В-вот. Пик недоверчиво сверлит предмет, только что беспричинно материализовавшийся у него в руке. Это… капли для носа? — Мы… сидим рядом… — начинает оправдываться тот, стыдливо опуская взгляд на залитый тротуар, — Я заметил, как тяжело ты дышишь. Подумал, что… Из-звини, если всё не так понял. Пик… честно говоря, понятия не имел, какая у него должна быть реакция. Разозлиться, что тот посмел думать о его слабости? С другой стороны, он серьёзно потратил все те несчастные 200 рублей («Тоже деньги!» — как обиженно восклицает лицо с родинкой у губ), что Фёдор выделяет на карманные каждому из клонов со своей стипендии, и метнулся в аптеку, чтобы купить ему средство от насморка? Сердобольный слишком. Глупо это. Пик не верит в карму. Гораздо проще было считать, что шестой к нему попросту подмазывается, чтобы что-то получить. Только вот глаза у него — ярче гранёного аквамарина, вырвиглазно насыщенные, как ни у кого из них, такие честные-честные. Да и подумать, что трефовый валет способен на хитровыдуманную схему — до чего смешно. Не будь шестого рядом, сделал бы так кто-нибудь ещё? Между лёгкими что-то завязывается в морской узел. Он вскрывает упаковку — звук картона выстреливает в окружающем пространстве, несмотря на стрёкот дождя, — ловко откупоривает колпачок и щёлкает по паре раз в каждой из ноздрей. Шумно вдыхает носом; лекарство щиплет слизистую, забиваясь далеко вглубь, остаётся горьким привкусом на дальней стенке горла, и рецепторы мгновенно поражает запах сырости и прелых листьев, витающий вокруг. «Спасибо» сказать у Пикового Короля язык ломается, как и принципы, но вместо этого… — Мне это было нужно. Зонтик ничего не отвечает; только голова чуть приопускается за воротник, а в уголке губ скользит очень тонкая, едва различимая улыбка. Это невыносимо странно — глядя на него вдруг обнаружить, что мир становится менее одиноким, и даже раздражение, взрывоопасное, как вечерняя буря, растворяется, уступая место новому, нежному ощущению. И Пик … это. Пик оставляет многоточие посреди мысли. Человечество ещё не придумало такого слова, которое могло бы описать чувства Пикового Короля.