А солоно море от горя людского

.

.

.

      Луке тяжело идти, и Тилл поддерживает его за локоть. Дышится обжигающе, сладко и пыльно. Дорога кажется бесконечной впереди. Так неожиданно много всего сразу умещается в картинку, которую можно охватить взглядом… Тилл представляет, что это «пляж» — в единственной книге о Земле, доставшейся ему в саду Анакт, писали, что пляж покрыт песком или мелкими камушками, и уходит в огромную, огромную поверхность солёной воды… Лука говорит:       — У тебя скоро начнётся некроз ступни. И Тилл перестаёт думать о пляже. Тон Луки, что предсказуемо, полное равнодушие, напоминание о сухости, с которой общался персонал в Анакте. Действительно ему плевать, или просто чудовищная машина Их сцены сломала в нём способность быть нормальным? Тилл никогда не разбирался в двойственностях чужого поведения достаточно хорошо. Но если бы до начала сезона кто-то сказал, что он сбежит не с Мизи и даже не с Иваном, а с ним… Ивана больше нет. Мизи, скорее всего, тоже. Сейчас здесь только Лука. Тот самый, который Тиллу виделся далёким, непобедимым чудовищем из рядов сейген. Недавно они стояли друг против друга насмерть, а теперь идут вместе — к цели, теперь размытой и призрачной, сквозь плывущий от высокой температуры воздух и жгущую ноги землю. Собственную боль Тилл уже не чувствует, а лицо Луки не выдаёт ничего, хотя его правая рука, например, уже давно не двигается. Он и сейчас походит на чудовище даже несмотря на то, что у него такая же красная кровь — Тилл сравнивает со своей. У самого сильно кровоточит лодыжка. Где-то час назад ему показалось, что он видит свою кость, и он постарался не зацикливаться на этом. (Он даже не знает, что такое некроз). Руки у него тоже в крови и ещё чём-то померзее; при побеге он задушил одного сейген собственными пальцами — удачная шея попалась, — другому в глаз воткнул подвернувшуюся трубу…       — Я вот-вот упаду, — предупреждает Лука спокойно, и Тилл приостанавливается. Лука белый, как стены камер в Анакте, губы бледно-синие, а на алом сценическом одеянии, в котором он должен был идеально выступить и увидеть убийство Тилла, растут тёмные мокрые пятна. Подстрелили Луку дважды, один раз в живот, другой в плечо. Не разобрались жестянки охранные, на кого навели оружие… Их за это по винтику разберут и будут анализировать — как так? Произошла порча и утеря дорогого имущества… Если он упадёт сейчас, то утянет Тилла за собой.       — Я скоро умру, — подсказывает Лука. Тилл стискивает зубы. После всего, что осталось позади. После того, как они вырвались… Зачем Тилл спасается, если не спасается с Мизи? Казалось бы, какая теперь разница. Но он не останавливается. И не знает, почему. Возможно, это в человеческой природе… Иван всегда говорил, что Тилл, должно быть, похож на истинных людей прошлого, или что-то подобное. Досадно и неприятно, что Лука не такой. Лука как Иван. Неискренний и не желающий. Хотя будь здесь Иван, Тиллу не пришлось бы заставлять его идти. Иван бы сам вынес Тилла хоть на себе, вне зависимости от того, ранен ли, дай только согласие. Он мог бы сбежать ещё тогда, под метеоритным дождём. Но Тилл выбрал другое, и из-за него Иван тоже остался, и вот, теперь Тилл всё равно бежит, только без него. Если бы Иван видел Тилла сейчас, если бы он знал, что Тилл передумал. Но уже поздно.       — Не падай, придурок… На это Лука тихо, коротко вздыхает, хотя кровь уже окрасила его губы и подбородок.       — Я сделаю, что смогу… Но я не жду, — он прикрывает мутные глаза, — что ты будешь тащить мёртвый груз до волшебного спасения. Ты не герой. Будешь упрямиться — помрём оба. Тилл перекидывает его руку через свою шею, чтобы распределить вес, сейчас кажущийся нечеловеческим. И не останавливается. Ему не суждено вот так умереть. Пошли они все… Он свободный человек, он уже зашёл так далеко, если не ради Мизи, то хотя бы ради жертвы Ивана. И он не поступит по-скотски, не бросит тут другого такого же человека, даже если это любимец сейген, идеальное оружие их шоу. Даже если это тот, из-за кого, видимо, погибла Мизи. Сердце Тилла окрашивается чёрным, когда он думает об этом, но в конце концов ему приходится признать, что у Луки, как и у всех них, был выбор между чужой и своей жизнью. Тот факт, что он победил много раз в прошлом сезоне, говорит лишь о том, что ему повезло быть более приспособленным к выживанию, чем все остальные. Чем Мизи. Раньше Тилл совсем не видел в нём человека, и ещё вчера был готов умереть по его вине. Как соперничать с прекрасным принцем? Особенно если ты едва-едва хочешь жить. Но Лука просто не запел — показательно и равнодушно. Выпустил микрофон из рук, неожиданно сдержанным жестом по сравнению с собственной пластикой в пятом раунде, но так, чтобы все видели намеренность этого. И больше не двинулся. Почему? Почему с Тиллом? Почему он не сделал этого в дуэте с Мизи? Тогда всё было бы проще. Она победила бы, и всё, что оставалось бы Тиллу — проиграть в своём раунде с ней. Она бы осталась жива. Но всё получилось так, как получилось. Возможно, именно то, что Мизи напала на Луку, как-то сподвигло его сдаться после, возможно он просто окончательно устал, возможно хотел погибнуть именно перед финалом, чтобы, когда в его способности завоевать первое место никто не сомневается, отказаться побеждать ещё раз. Так цинично — губить чужие жизни лишь потому что можешь, а не из страха за свою, ведь её тоже скоро выбросишь. С другой стороны, выигрышного варианта тут нет ни для кого. Если всё, что даёт тебе корона на Их сцене, это чуть более длинная жизнь, а потом ещё одно кровавое шоу в следующем сезоне, то Тилл даже не уверен, что хотел бы победы Мизи и уж тем более своей. Но теперь разницы нет. Ведь Тилл тоже не стал петь в ответ. Не потому что боялся победить, не потому что был солидарен с этой акцией протеста, просто он очень устал, и не знал, что делать. А дальше огни погасли, и паника донеслась до сцены, и Лука взял Тилла за запястье в темноте — пальцами холодными, словно лёд. «Упрямец. Пошли, раз так, пока они не заставили нас». Лука, казалось, знал, куда идти; их пытались остановить — много раз, но каждый из таких что-то помогало оторваться. Однажды Мизи и Суа говорили о том, что человеческие чудеса называются «Богом». Это было для них двоих, но Тилл, который делал вид, будто просто собирает клематисы рядом, тоже внимательно слушал. И вот, он думал о своём «Боге», о Мизи, когда петлял и поворачивал под мигающим аварийным светом, бежал за Лукой мимо искрящихся проводов в технических коридорах и гадал, ждёт ли за следующей дверью последнее помещение, которое он увидит глазами человека, а не животного. А потом они легли в гладкий желоб для транспортировки и оказались в отсеке переработки. Там были печные механизмы и конвейерная лента на сжигание, замершая, наверное, от тревоги в комплексе. На ней стояли утилизационные капсулы проигравших конкурсантов. Там были Акорн, которому Тилл не дал и шанса на борьбу за свою жизнь, и Марти, которого абсолютно честно победил Иван. Там была Дороти, ещё одна смерть на счету принца сцены, на которую Лука даже не взглянул. Но хуже всего — там были Иван и Суа. И Тилла переклинило, потому что на их мёртвых лицах было блаженное спокойствие. Или ему почудилось это. Лицо ужасного, удовлетворённого самопожертвования, идущего против человеческой природы. Смерть Суа просто уничтожила Мизи, хорошее спасение? А Иван так и не захотел жить для себя, сумасбродный урод. Но у них ведь не было другого выбора. Ужас пронзил Тилла насквозь, тяжёлый и парализующий, он ведь знал их обоих, он помнит редкий смех Суа и странный в своей глубине взгляд Ивана, он много лет ел с ними, пел с ними, спал с ними и даже разговаривал с ними, он до боли и исчёрканных листов завидовал Суа, он выворачивался из назойливых рук Ивана, эти двое были живы, а теперь остались окровавленным материалом под утилизацию. Если бы не невероятное стечение обстоятельств, Мизи была бы среди них. Но Урак позаботился о том, чтобы Тилл не подумал, будто случившееся означает её жизнь. Её смертельно ранили там, в дыму — так он сказал. «…А этих террористов мы всё равно почти поймали…» Тилл ненавидит своего грёбаного «хозяина» больше всего за то, что тот всегда стремился отравить любую его надежду. В конце концов Лука ударил Тилла по щеке и сказал ему что-то жёстко. Тилл не расслышал, кровь стучала у него в ушах, тело не подчинялось, он просто стоял и смотрел. Тогда Лука ударил его ещё раз, и Тилл сильно оттолкнул его. Лука отлетел в стену и ударился о пустую капсулу с лаконичной надписью «Раунд 7», разбил стекло, и только в этот момент Тилл пришёл в себя. В слезах, дрожа и задыхаясь, он помог Луке подняться, очистил его спину от осколков, и путь продолжился в молчании. От отчаянной, кипящей и жгущей злости Тилл собирался мстить всем сейген и всем роботам, которых они встретили бы дальше, но дальше никого не было. Дальше была дверь наружу. В то «наружу», которое Тилл не видел никогда прежде — бескрайний простор из травяных степей, неухоженный, лишённый стерильности Анакта и помпезности выставочного зала Их сцены, странный, жаркий и яркий под лучами неизвестной жёлтой звезды и наполненный неприятным шершавым воздухом. Лука вывел его наружу. Зачем-то. И дальше ведёт уже много мучительных часов. Может быть, совесть взыграла, может, захотел насолить сейген, или вовсе просто продлить Тиллу страдания, не понять — его лицо нечитаемо, а идеальный певческий голос буднично-нейтрален.       — Когда я умру, продолжай идти прямо по этой дороге. И найди какую-нибудь палку. Подготовься к моменту, когда придётся добираться на одной ноге. Какой он всё-таки жуткий человек.       — Пошёл к чёрту, — отзывается Тилл, хотя он даже не знает, кто такой этот Чёрт, да и звучит это менее раздражённо, чем хотелось бы, из-за усталости.       — Если б я мог идти, то пошёл бы. Но я потерял слишком много крови. Кажется, что я отключусь с минуты на минуту.       — Ну уж нет…       — Не трать энергию на упорство. В этом нет ничего страшного — то же самое, что и обычная утилизация… Тилл сжимает зубы снова, обрывисто выдыхая. Почему он так говорит? Это нечестно. Они свободные. Они не вещи и не звери, которых можно «утилизировать». Отказались от этого и сбежали. Теперь их жизни ценны. По-настоящему, а не так, как до этого ценилась экономически успешная жизнь Луки.       — Ты что, не понимаешь, что после смерти уже не откроешь глаза? — резким тоном спрашивает Тилл, не переставая идти, медленно, метр за метром, боль за болью; пот выступает на его лбу, падает и щиплет глаза, и хочется упасть на землю от тяжести каждого шага.       — Ну и что с того?..       — То, что ты должен жить.       — Я попытался. Но я же вижу, что происходит… Если этого уже не изменить, к чему слёзы, паника? Он так ошеломляюще спокоен. Это говорит его полная к данному моменту обессиленность или природное бездушие, а может, и оба.       — Ты для чего сбегал? — с глухой болью спрашивает Тилл. — Отвести меня? Я не верю…       — Как хочешь. Неужели правда.       — А если я сейчас тоже возьму и лягу умирать?       — Это будет очень глупо.       — Почему.       — Потому что… — он делает длинную паузу, надолго закрывая глаза, — ты ведь имеешь шансы дойти. И самое главное… тебе есть, куда… У тебя есть нерешённые вопросы. Например, что с Мизи? Ты получишь ответ, если… доберёшься… Тилл тут же устремляет на него взгляд — пристальный, насколько получается сфокусироваться. Может ли быть такое, что Лука знает что-то? Он знает дорогу до террористов… Очень хочется приостановиться. Расспросить его. Но Тилл понимает, что если сделает это, то уже не сможет снова пойти. Его лодыжка внезапно горит так, словно её жгут огнём — а он будто бы и только заметил. Если Тилл справится, он узнает, жива ли Мизи. Это здорово — это либо поставило бы точку в его надежде, не терзая больше, либо стало бы облегчением. Но Лука… Ему до Мизи никакого дела. Он не хочет. Он сдаётся второй раз. Он собирается бросить Тилла.       — Но зачем. Зачем ты хотел проиграть. Какое-то время Лука ничего не говорит. Густая тёмная кровь украсила его подбородок и шею.       — Я… — кажется, он точно знает, что хочет сказать, но не может нормально произнести от слабости. — Подумал, может, хоть так… они позволят мне умереть. Но ты всё равно испортил это. Ты обрёк нас обоих на… очередной круг… наказаний… натаскивания… и принадлежности. После этого он замолкает, а его слабый шаг останавливается совсем. Тиллу приходится тоже остановиться. Лука тихо, странно хрипит, кажется, борясь с кровью в горле. В клочках растительности, обрамляющих обе стороны бесконечной дороги, тихо поют какие-то насекомые. Единственный человек на многие часы пути вокруг просто перестанет сейчас дышать. И Тилл останется здесь совсем один.       — Ты ведь поверил, чёрт тебя дери. На секунду. Что тоже увидишь другую жизнь. Зачем-то ты же пошёл со мной, зачем-то пережил всю дорогу до этого самого места. Ответа от Луки не следует. Тилл сжимает его предплечье, за которое придерживает холодное тело.       — Эй. Холодает. Огромная рыжая звезда вдалеке касается линии горизонта и окрашивает облака в ржавчину.       — Эй, ты… Почему… ты не открываешь глаза. Вес его тела всё сильнее оттягивает Тиллу левое плечо. Ощутив, как горло забилось чем-то, словно твёрдым комком риса, он берёт Луку за раненую руку тоже, чтобы полностью взвалить себе на спину — плохо гнущиеся пальцы тянут за чужое окровавленное запястье. Больно, наверное. Но Лука не реагирует. Тиллу не слышно его хрипов. Очень тихо, поэтому звук насекомых, названия которых Тилл не знает, кажется оглушительным. Тилл чувствует возле шеи чужую голову, тяжёлую и неподвижную, и как кровь Луки пропитывает ему белую костюмную рубашку на спине. Двигаться мучительно и сложно, невыносимо горячо дышать, а хромота становится настолько выраженной, что Тилл боится упасть каждый раз, когда должен опираться на пострадавшую ступню. Во рту странный привкус. Это почему-то напоминает ему о «пляже» который он так и не увидел. Воздух там солёный. А воде не видно конца. Тиллу требуется секунда, чтобы понять — это просто слезы, катящиеся в его рот. Тяжелые, солёные слезы, смешавшиеся с ржавым привкусом крови. Так чувствовался поцелуй Ивана. Тилл идёт вперёд, и они с Лукой оставляют позади себя кровавый след.

.

.

.