Недостаточно Цербер

«Итак облекитесь, как избранные Божии, святые и возлюбленные, в милосердие, благость, смиренномудрие, кротость, долготерпение, снисходя друг другу и прощая взаимно, если кто на кого имеет жалобу: как Христос простил вас, так и вы. Более же всего облекитесь в любовь, которая есть совокупность совершенства»

(Кол 3:12-14)

      Аглая отвлеклась на стук веток об окно. В комнату ворвался сквозняк, он задул несколько свечей. Она прислушалась — нет, в сенях закряхтела нянюшка. Илюши всё не было дома. С утра он был особенно весел, поцеловал её, так торопился, что даже не попрощался с ней — уехал в офицерский клуб.       Солнце зашло и стемнело. Приехал человек, назвался доктором, он попросился отойти и поговорить с отцом. Аглая всё ждала его, но так и не дождалась. Заснула, сидя у окна.       Ночью её мучала мысль, что Илюша так и не приедет, и что его уже и вовсе нет на этом свете, а она всё убежала себя, что это не правда. И с этой мыслью она проснулась. Светало. Илюши всё не было.       Папенька постоянно отвлекался и будто оттягивал какой-то неприятный ему момент. Как вдруг кто-то из домашних проронил фразу что «Илья Ильич умер». Аглая возмутилась, ведь Илюша не мог умереть. Как это, позавчера он был жив, вчера он был жив, а сегодня его уже нет. В голове у Аглаи смерть представлялась наивысшим Злом, не совсем понятным ей. Папенька мог вспомнить о смерти её матери. Это было грустно, но это было так давно, что она, считай и не помнила, а потому и не понимала, что такое — чтобы родной человек умер.       Папенька первым увидел повозку и попросил, нет, приказал ей остаться в доме. Она затаив дыхание смотрела как он, подходя к телеге оступился и чуть не упал. Неужели от того, что он там увидел? Нянюшка перекрестилась, когда увидела как офицер передаёт папеньке что-то, и Аглая узнала в них вещи Илюши. Она не помнила — не понимала — как выбежала из дома и мгновенно оказалась у повозки. Папенька, офицеры — все молчали. Она откинула ткань.       Кто-то закрыл Илюше глаза.       Кажется, она даже не закричала, — нет — настолько велик был её ужас.       — Как будто спит — брякнул один из офицеров, пытаясь сказать хоть что-то. Но Илюша никогда не спал так, даже в самые сильные морозы этой зимы он не был таким бледным. И уж тем более у него в голове никогда не было…       Ей бы хотелось всё это сказать, но слёзы настолько сильно душили её, что она смогла лишь в бессилии закрыть лицо руками. Мёртвое лицо её мужа предстало перед ней. Они ведь даже не успели попрощаться.       Тело отвезли в церковь, на следующий же день отпели. Офицеры его полка скинулись сотней рублей на похороны, остальное отставной Вяхирев выпросил у родственников в долг. Илюшу похоронили недалеко от полковницы Вяхиревой. Без памятника — мастер сделает его, когда ему заплатят оставшиеся сто рублей.       — В столь юном возрасте, а уже вдова, — эти слова преследовали её всё это время. И лишь дома, в своей детской комнате она оставались наедине со своими мыслями. Она смотрела на кукол, аккуратно посаженных в кресла, на то как они отбрасывают тени от её свечи. Она думала, как быстро поменялась её жизнь. Ещё недавно она в них играла, казалось, вчера она была женой, счастливейшей на свете, а сегодня в отбрасываемом на них свете от свечи они кажутся ей мертвенно бледными.       Папенька долго отмалчивался, на её дознания о том, с кем была дуэль у Илюши. Он устало постирал переносицу, и говорил оставить это дело. Тогда Аглая сошлась с офицерами, и те, между делом намекнул ей на фамилию, очень знакомую.       Александр Бошняк только недавно вернулся из имения, видимо, по новому приказанию начальства сидел и разбирал бумаги. Его слуга представил Аглаю Андреевну, Бошняк узнал её. И сразу же вернулся к бумагам. Аглае хотелось начать издалека, она довольно быстро стала рассказывать о себе словно они никак не виделись, но в итоге не сдержалась, и задала вопрос прямо, попросила хотя бы объясниться зачем он убил Илюшу. Бошняк слушал её вполуха, явно давая понять, что разговор ему не нравиться. Но стоило ему услышать её последний вопрос, как он медленно отложил бумаги и взглянул на неё. Глаза у него были какие-то холодные.       — Илюша вам ничего не сделал, — единственное, что она смогла сказать.       Бошняк несколько помолчал, а затем выпалил       — Потому что мог.       Она ничего не понимала, и продолжала его спрашивать, он всё отмалчивался и отмалчивался.       — Я надеюсь, вы знаете, что это он сам вызвал меня на дуэль? — голос его сорвался на недовольный хрип, — Я пытался предложить ему свои извинения, он отказался. Где вы были когда ваш муж пытался защитить вашу честь? Почему вы не отговорили его?       Он прижал её к самому углу.       — И что вы мне предлагали, сдаться или позволить его убить меня? Его намерения были крайне серьёзными, вы думаете он бы пощадил меня?       — Илюша бы никогда никого не убивал.       — Насколько хорошо, вы знали своего мужа?       — Вы могли бы обойтись малой кровью. Я ведь даже не успела с ним попрощаться. Зачем убивать?       — Вы не ответили на мой вопрос.       — Это вы не ответили на мой вопрос. Вы же были так добры ко нам, почему вы когда стреляли не подумали обо мне, о нас с ним? Ей не хотелось плакать именно сейчас, но теперь эти видения её мёртвого мужа, строгость Бошняка, который считал себя правым занял всю ее голову и она не могла остановить свои чувства. В дверях появился слуга Бошняка и удивлённо посмотрел на Бошняка. Тот отпрял от Аглаи и сел за стол.       — Я дал на него ответ, а теперь уходите. Я занят.       Напоследок он посмотрел на неё с таким равнодушие, что Аглае почудилось будто за этими холодными голубыми глазами был ад. Сам Бошняк был тем самым Злом.       Папенька тем же вечером выслушивая её рассказ вспылил, грозно стукнул кулаком по столу.       — Сначала умер, потом воскрес. Поговаривают, будто у таких руки по локоть в крови, и что полицмейстера того что в Михайловском придушили — он… — папенька не договорил, он тряс рукой и недовольно хмурил брови — Мне кажется, он бы и тебя убил. Неужто он думает, что ему теперь всё можно?       Ей стало радостно оттого, что Папенька проявил хоть что-то после месяца отмалчивания.       — Тебе не надо больше к нему. Такому человеку совесть никогда в голову не ударит.       — А к кому же тогда?       — К Бенкендорфу. Он на короткой ноге с императором, он должен задушить эту змею подколодную.       Потребовалось время чтобы добиться приёма у Бенкендорфа. Аглая думала, что попадёт в его кабинет, но охотников попасть в его кабинет было слишком много, и он, получив через третьи руки папенькиного родственника прошение, пригласил её встретиться с ним наедине. Он принял её у себя дома, попросил быть краткой, ибо через четверть часа ему надо было ехать в Зимний дворец. Он предложил ей чаю, поворошил угли в камине, чтобы жара стало больше. Слушал её вдумчиво, и глаза его были такими добрыми. Бенкендорфу было жать прапорщика, жаль его прелестную жену, так напоминавшую ему одну из своих дочерей, но начать следствие против Бошняка он не мог. Смерть Фабера для успокоения публики была названа несчастным случаем ещё до того, как Бошняк покинул границы губернии — так как его миссия не требовала огласки, лишний шум вокруг дуэли был никому не нужен. Убийство Донникова было списано на Ушакова, чтоб его, и не раскрыто до сих пор. А Каролина… Ох, Каролина. Как бы Бошняк ни отмалчивался, все всё про них двоих знают и понимают. И Бенкендорф понимал, что если станут допрашивать, почему он убил Фабера, наверняка раскроется и то, что происходило там в Михайловском и эта связь с Собаньской. Удавка завяжется не только вокруг шеи Бошняка. Бенкендорф опасался как бы показания после такого допроса не потянули вслед за Виттом и его самого. То, где находится оставшаяся часть его любовных писем Собаньской он не знал, и понимал, что возможно, когда он узнает, то ему это не понравится.       — Возможно, я мог бы вам помочь с прошением императору, возможно, вам будет лучше попросить у него пенсион, скажем, рублей 120.       — Спасибо за ваше великодушие. Однако успокоить мою душу может лишь арест и следствие. Мой главный вопрос — за что он убил моего мужа?       И как в таком маленьком человеке может быть столько упёртости.       — Я постараюсь это выяснить.       Бенкендорф посмотрел ей вслед. Совесть неумолимо укоряла его за измену самому себе. Разве раньше он не перешагивал через свои интересы с единственной целью узнать правду. Теперь же его должность и статус обязывают его быть осторожным и не выйти на самого себя. Надо было провести дознание, когда Бошняк сам пришёл с повинной, просился на каторгу, узнать всё, по крайней мере про Фабера, и удалить его из столицы. Почему же он тогда этого не сделал? Теперь, если начнут дело, обязательно спросят с него. Эта маленькая ошибка может разгореться в целое пламя, которое сметёт всё, что он с таким рвением строил, включая его самого. Рисковать подобным образом ему было нельзя, и нераскрытие смерти Фабера — возможно, та маленькая жертва, положенная на то, чтобы он смог достроить то, над чем старался вот уже почти год. Чтобы потом таких ужасных смертей и горя, неутешных мужей, отчаявшихся жён, стало хоть на немного меньше.       Бошняка не арестовали. И Аглае подумалось, что всё было зря. Теперь она думала кинуться в ноги императору, чтобы как тогда попросить у него за Илюшу. Император милостив, он накажет Зло.       Аглая почти не ела, пока ждала, как через княгиню Желторотову ей доставят приглашение на бал в Зимнем дворце. Но императора там не оказалось. Он словно боялся с нею встречи, и тогда, она вздумала караулить его бричку. Она не ела три дня, вск это время была на ногах. Но императора так и не встретила. И лишь через неделю, когда папеньке удалось уговорить её выйти из дома она внезапно для себя увидела его в небольшом экипаже, сворачивающим из-за Главного Штаба. Внутри неё всё напряглась и она с бросилась чуть ли не под самые колёса.       — Что тебе надобно дитя?       Он слушал её, но постоянно озирался по сторонам, Аглае казалось, что он чего-то боится. По дороге им встретился пьяненький мужичок. Аглая даже не успела посмотреть в его сторону, как император выпрыгнул из экипажа и с жаром наругал его. Кажется, это был из гренадеров. Ей было жаль солдата, но в это же время её поразило с каким пылом и жаром, с каким стремлением император стремился восстановить справедливость. Разве пьянство не есть такое же Зло?       Дослушав её, он отпустил её, обещав обязательно разобраться. Ей оставалось только ждать и надеяться.       Экипаж императора свернул с Невского на Конюшенную, оттуда до манежа. На манеже плохо выступил Лейб-гвардии Гренадёрский полк, и это очень сильно испортило его настроение. Мало этого пьяницы, это был тот самый, что стоял на Сенатской, близилась годовщина мятежа. Он изъявил своё недовольство ротному командиру, сел в экипаж и поехал дальше — скоро закрывалась навигация и стоило кое-что обсудить на судостроительной верфи. Дождь барабанил по козырьку его фуражки. Он вернулся в Зимний уже затемно. Там его уже ждал Татищев, дрожащими руками развернул перед ним отчёт по донесениям с кавказского фронта — назревала новая война, Татищев хотел уточнить полномочия Паскевича, возможно, ему не стоит быть столь независимым от военного министерства. Вслед за коротким разговором последовал долгий отчёт по провиантскому департаменту, военные поселения также требовали внимания императора. Спать он лёг необычно поздно. А встал всё так же рано и сразу же сел за бумаги — надо было уточнить несколько пунктов по штату Петербургской лаборатории, а также подписать несколько указов о нововведениях в униформе, конечно же перед этим их прочитав.       На завтрак подали груши из оранжереи. Николай смотрел на них, ему казалось, что он забыл что-то важное. Вкус груш напоминал ему о летних событиях, о Пушкине, которого ему предстояло сегодня читать.       Бошняк, точно.       — Александр Христофорович, — спросил он когда они остались в кабинете наедине, — как поживает Александр Карлович?       — Живёт и здравствует, — без запинки ответил Бенкендорф.       — Я вчера встретил одну молодую особу, — он забыл её фамилию, — она говорила, что Александр Карлович расправился с её мужем прапорщиком… — протянул он. Признаваться Бенкендорфу, что он забыл его имя, ему не хотелось.       — Фабером       — Да, Фабером. Прапорщиком Фабером.       — Гвардии Московского полка.       Опять полк, который стоял на Сенатской.       — Это действительно так?       — Мне этого пока неизвестно. Но среди бумаг преданных мне значится прошение госпожи дворянки Аглаи Фабер на пансион.       Никакого прошения не было, Бенкендорф сам приказал канцелярии написать его. Так он успокаивал свою душу.       — Что же, тогда предоставь мне справку о том, кто они есть и всё-таки уточни про господина Бошняка.       Бенкендорф напомнил ему об этом через две недели уловив момент, когда император был не в духе.       Николай быстро глянул справку.       — То, что она дочь героя 12 года, это хорошо.       — Я уточнил дело и оказалось, что указанный Илья Алексеевич Фабер был посажен в Петропавловскую крепость по подозрению в участии в мятеже.       Николай нахмурился.       — Господин Бошняк за него поручился, и в результате тот был освобождён из заключенья.       — А затем Бошняк убил его на дуэли.       — Имело место подстрекательство Фабера к дуэли.       — Подстрекатели наказаны?       — Я распорядился, снестись с военным министром, чтобы было проведено следствие и виновным был сделан выговор. Однако самой дуэли не было. Бошняк нашёл нужным, прежде чем отправляться в Михайловское, отложить её. А вернувшись из небольшой поездки в своё имение и вовсе опоздал. Фабер был уже мёртв. Он сделал всё, чтобы избежать дуэли.       — Действительно, было бы странно сначала спасать человека из заточения, а затем его убивать. Только по настоящему злой человек был бы способен на такое. Что всё-таки случилось с прапорщиком?       — Имел место несчастный случай.       — Подобно тому, что случился с молодым Лавалем?       Николай внимательно посмотрел на Бенкендорфа, играясь с мыслью, вспомнит ли тот или нет.       Бенкендорф немного подумал, посмотрев в потолок, а затем вздохнул.       — Да, имело место быть неосторожное обращение с оружием. Но, ваше величество, я не понимаю, при чём здесь Лаваль?       — Не при чём. Я сегодня имел разговор с Иваном Степановичем. Разговор этот был очень короткий и, к моему сожалению, не делах Министерства иностранных дел. Я смотрел на него и думал, как порою мы не властны над поступками людей, которых любим. И что зачастую корни этих поступков уходят в далёкое недоступное нам прошлое, в воспитание человека. Я сочувствую ему, но, мне кажется, то, на что решилась его дочь, то что произошло с его сыном не возникает на пустом месте.       Олли сегодня с утра капризничает. Взрослеет девочка.       — Вы предлагаете выплачивать вдове Фабер по 120 рублей в год, — он набрал чернил. — И ежели имеет место быть неосторожное, сознательно неосторожное, обращение с оружием, я могу лишь посочувствовать вдове. Но не будет ли лучше не тратиться на драмы семейного воспитания, — он зачеркнул единицу, — а дать эти деньги на действительно нуждающимся людям.       Он передал эту бумагу Бенкендорфу.       Бошняка не арестовали. Аглая видела его в экипаже. Было начало ноября, а уже пошёл снег. Она заметила его случайно, а он будто всё это время молча следил за ней. Как некстати Аглая вспомнила о нескольких убийствах произошедших накануне. И ей подумалось, что если он сейчас набросится на неё с пистолетом, обязательно прикончит её выстрелом в лоб, она спокойно примет свою смерть. Теперь, когда она поняла, что все её усилия были понапрасну, у неё становилось всё меньше причин жить. Зло победило, оно восторжествовало и ей не оставалось ровным счётом ничего. Тогда она прогнала эти мысли прочь, но они, подобно волнам, вернулись к ней снова. Зло победило и отныне будет побеждает всегда и с этим ничего нельзя сделать. С тех пор эта мысль стала преследовать её постоянно. Папенька мог радоваться, что, казалось, его дочь стала возвращаться к ежедневные занятиям, но это были пустые движения. Все мысли её были заняты размышления и о Зле. Поначалу она злилась, негодование каждый раз вскипало внутри неё, однако с каждым разом оно становилось всё слабее и слабее, пока не сошло на нет. Ей не хотелось больше спорить — ей вообще больше ничего не хотелось. Но мысли снова и снова возвращались к мысли о Зле. Она уже не находила сил противостоять им, и всё же, они продолжали высасывать из её жизни всё радостное. Отныне даже если она видела добродетель, она всегда думала о том, как оно будет сломано Злом, и что с этим ничего нельзя сделать. Все спектакли в театре, романы, даже любовные — всё сводилось к неминуемой победе Зла. По ночам ей мешали спать видения её мёртвого мужа.       Она слегла под 14 декабря. За окном шёл снег, она смотрела на него и думала: год назад она была так счастлива, а теперь лежала и уже смирилась с мыслью, что, наверное, не доживёт до весны. Ей не нравилось, когда папенька сидел и плакал у её кровати.       — Аглаюшка, родненькая, не покидай меня. Ты же понимаешь, что кроме тебя у меня никого не осталось.       А однажды он присел рядом и сказал.       — Я много думал, может мне сходить и этого Бошняка ножиком тыкнуть. Я старый человек, мне уже нечего терять а тебе, может, станет лучше.       Аглая представила себе как Бошняк умирает, и находятся его родственники, друзья, которые уже начнут считать Папеньку Злом. Как они сначала пойдут к Бенкендорфу, потом к Императору потом пойдут также тыкать ножиком её отца. Потом придётся ей тыкать ножиком, потом придётся её тыкать ножиком. Зло как маятник будет качаться то в одну, то в другую сторону. Но оно не исчезнет — наоборот, его станет еще больше, и будет всё больше и больше мёртвых тел, подобно Илюше. Видение мёртвого тела снова предстало перед ней и из глаз снова потекли слёзы. Нескладно, прерываясь на всхлипы, она попыталась объяснить это Папеньке.       — Ничего это не поменяет.       Он, наверное, понял.       Ночью ей снилось лето. Душное и шумное. Илюша стоял у того дерева — его видно из окна — и махал ей рукой. А она всё не могла к нему прибежать, её постоянно отвлекали домашние заботы. Наконец, она выбежала из дома, босиком и в тяжёлом зимнем платье и добежала до него. Он взял её за руку и сказал что-то очень важное.       И тут сон оборвался. Она подумала, что зря она проснулась и она должна была остаться там, с Илюшей. Но почему то она до сих пор жива.       Это был наверное, первый сон где Илюша был жив. Недавнее впечатление оставило чёткие образы его зелёного мундира, и руки и глаз — небесное синих. Он был весел и счастлив. Аглая стала вспоминать его черты лица, затем, то как они встретились, как жили вместе. Всё то время их знакомства, все те стихи и разговоры казались ей такими короткими в сравнении с этим полугодием тоски и горя, но сколько светлого в них было.       С Папенкой они разговаривали бодрее чем обычно. Он поначалу не хотел вспоминать об Илюше, но потом разошёлся. Бранил, его, конечно, у отца язык такой. Но и напомнил ей столько трогательного, весёлого и просто замечательного. Ей стало грустно, что он ушёл. Она попросила его завтра приготовить пирог, её любимый.       За окном было темно. Она думала, что во сне ей снова придёт Илюша, но всю ночь ей снился свет, такой тёплый. Она проснулась и поняла, что ночью нянюшка поставила рядом с нею свечку. Она уже почти догорела, весь воск стёк и фитиль был уже чёрным-чёрным, а огонёк всё горел. Аглая дунула на него, но он устоял.       Видимо, Илюша с ней тогда попрощался и ушёл, оставив в этом мире наедине со всем этим Злом. Оно было неизбежно, оно ждало её. Бороться с ним не было никакого толку — оно было коварнее. Бошняк был Злом, это была его сущность. Илюша перебежал ему дорогу и его убийство принесло горе в её семью и потянуло её отца и её саму за ним. Так легко было бы раствориться в горе, в этом Зле.       Она всё смотрела на огонёк, а он всё не угасал.       Но разве это бы не значило, признать, что Зло всегда побеждает. Даже внутри неё? И всё то хорошее, что Илюша оставил в её жизни должно пропасть даром? Это неправильно. Она верила, что ему этого бы не хотелось. Надо отпустить это зло, надо… И тут она поняла, что единственное, что она действительно может сделать, так это простить Бошняка.       Она села на кровати и осмотрела комнату.       Чтобы он навсегда исчез из её жизни. Зло сотворённое им всё ещё остаётся злом ненаказанным, но её любовь к Илюше всё-таки была сильнее.       Она вытерла слёзы. Негромко позвала нянюшку, та, разволнованная, помогла ей встать и одеться. Из-за двери раздавался запах пирога. Пора двигаться дальше.