Прекрасный пустой взгляд

Сегодня он увидел на улице спичечный коробок. Он поднял его положил в карман. В карман он его ощупал… Он был помятый и немного влажный от снега. Но в нем всё ещё оставались спички. — Мистер Гилберт! — услышал он голос одной из сестёр. Ах… И почему это память только сейчас его решила подловить? Он не помнил, что это за город. Но он знал, что это город в Германии. Он натянул улыбку и послушно последовал за доктором. Сколько он уже в этой больнице валяется он не знал. Но персонал почему-то был другой. Может Людвиг попросил города меняться? Они же всё-таки не машины. У них остаётся их работа городов. Никто отчёты по работе округов не будет отменять. Вот плохо же и менялись они. На удивление, старшего немца, не досматривали после улицы. Может потому что он вёл себя спокойно? А может Людвиг попросил? В прошлом месяце Гилберт нашёл осколок стекла. Так и решил себя порезать. Тогда вся больница на ушах стояла. А сейчас… Странные они. — Не ной. Главное, что теперь у нас есть чем поджечь эту дерьмобольницу. — рычал бывший арийский художник. Гилберт лишь усмехнулся на слова того. И войдя в помещение, его наконец-то впустили. В зал, где был красивый советский диван. Он чувствовал на себе взгляд ГДР, что так радовался советской вещи. Рядом стоял книжный столик с альбомом для рисования. Чему был рад уже сам Рейх. Гилберт же устало последовал на диван, держась за голову. С самого утра всё шло ходуном. Голова болела, а в ушах звенело. Он не знал почему, может из-за таблеток? А может не выспался. Довольно трудно заснуть, когда слышишь не только свои мысли, но и чужие. Он взял в руки альбом. Пролистав несколько страниц, где были его рисунки, он открыл чистую. Взяв со столика простой карандаш. Он начал творить шедевр. — Не хватает красной краски. — бурчал где-то над ухом Рейх. — Да и сильно ты не порисуешь тут. Этот альбом просматривают доктора. Чтоб у тебя не было мысли о начале третьей мировой. — Их опасения оправданы. — прорычал рядом сидящий ГДР. Гилберт лишь пожал плечами. Из его рисунков получались какие-то каракули. Возможно… Он и правда не был художником. Ну фиг с ними. — Почему же они не заметили спички? — переспросил ГДР. Бывшая Пруссия пожал плечами выводят странные линии на бумаге. — Очевидно. Не усмотрели. — усмехнулся Рейх. — Думаешь есть возможность сбежать отсюда? Спалив место? — Гилберт услышал страх в голосе ГДР. — Бумага уже есть. Осталось высушить спички и коробку от неё. — он хитро улыбнулся. — А потом огонь заберёт и нас? — С чего ты взял? — Так будет лучше для всех. Там с наружи нас никто не помнит. И все хотят забыть. Не было бы Людвига. — на последних словах голос ГДР дрогнул. — Мы стольким принесли горя. — Потому то они забыли насколько может быть сильна арийская нация! — Замолчите оба. — буркнул Гилберт закрываю альбом. Он откинулся на спинку дивана, зажмурился притворяясь спящим. Рейх и ГДР ничего не ответили. Лишь нервная улыбка была на их лицах. Они знали, если Гилберт засыпает. То скоро начнутся кошмарный сны. Который был их воспоминанием. -------------------------------------------------------------------------------------------------- — Vielen Dank. — поблагодарил Гилберт одного из своих городов. Тот дал ему закурить. Выпуская пар с сигареты. Рейх подошёл к столу. Где на железной противне лежала Советская девушка. — Schweigst du immer noch, Natalia? — с усмешкой спросил немец. Но Наташа лишь что-то шептала себе на своём языке. Так отличавшемся от русского, что изучал Гилберт. — Калі зямля дрыжыць, значыць, набліжаюцца нашы танкі. Калі зямля дрыжыць, значыць, набліжаюцца нашы танкі.Калі зямля дрыжыць, значыць, набліжаюцца нашы танкі. Калі зямля дрыжыць, значыць, набліжаюцца нашы танкі. Калі зямля дрыжыць, значыць, набліжаюцца нашы танкі. Калі зямля дрыжыць, значыць, набліжаюцца нашы танкі.Калі зямля дрыжыць, значыць, набліжаюцца нашы танкі.— повторяла девушка, даже не обращая внимание на немца. А Гилберта это даже немного задело. Докурив сигарету, он решил потушить её об бок славянки. На ней практически не было одежды. Лишь нижнее белье. Ну а правда! Зачем оно ей. Её одежда могла пригодится немецким военным для борьбы на фронтах. На месте тушения сигареты показался маленький ожог. Вот только Наташа никак не обращала на это внимание. Отворачиваясь от счастливого лица нациста. — In den Ofen.— приказал немец. Один из городов открыл огромную печь. А два других города схватили девушку и повели к печке. Та начала брыкаться зовя своего старшего брата и какого Сашку. Только позже нацист узнает, что так зовут белорусскую столицу. Но тогда ему было плевать на всё это. Когда же Наташа, почти была около печки, а её жар обжигал её тело. Гилберт решил ей дать напутствие, перед сожжение. — Передавай привет своим солдатам, Weißrussland. — прорычал немец. А затем он отдал приказал солдатам, кинуть девушку в печь. Дальше… Гилберт не помнил. Но в его ушах всё также стоял тот крик боли. Который издавала та молодая девушка. Он не видел, как её кожа покрывается волдырями от огня, как её волосы и ресницы сгорают. Как с её тела за каждым миллиметром сгорает кожа. Сгорают внутренности. И остаются только кости… Страна не может умереть, пока живёт её народ. Страны всесильны. А люди слабы. Страна… Могущественная. Её убить не так легко. И Гилберт знал об этом. И то, что они с Натальей Арловской встретятся вновь. ---------------------------------------------------------------------------------------------------- Проснулся он от тычка в плече. Что-то промычав он открыл глаза, увидев перед собой лишь лицо русского. Тот с улыбкой смотрел на немца. — Очнулся? — прохрипел РСФСР. — Отлично. Вставай, тебе пора появится перед публикой. Гилберт моргнул в удивление. Но не было времени на раздумья. Это был приказ. А значит пора собираться. Иначе Ваня накажет… — Ich warte ganz unten, DDR. — сказал Россия, выходя из комнаты немца. — Ja, sir! — ответил немец. Гилберт стал быстрее одеваться. Сначала брюки, потом зелёная рубашка, военная форма, сапоги. Все его движения были неряшливы, нервные, руки дрожали, а сердце будто сейчас выпрыгнет из груди. Прошло пять лет с тех пор, как он стал жить в общем доме семьи СССР. Никто не приветствовал такое решение главы дома. Но никто и не мог его оспорить. Собрав все документы и сложив их в дипломат. ГДР быстро вышел из комнаты, закрывая её на ключ. В голове крутились панические мысли. Успеть. Успеть. Успеть. Успеть. Успеть. Успеть. Успеть. Успеть. Успеть. Успеть. Успеть. Успеть. Успеть. Успеть. Успеть. Успеть. Успеть. Успеть. Успеть. Успеть. Успеть. Успеть. Вот только на пол пути от выхода на улицу, он столкнулся с БССР. Та даже не повернулась чтобы посмотреть на него. Она легонько отряхнула своё синее платье, со словами «Мерзость». И направилась в глубь дом. — Verzeihen Sie mir, Natascha! - нервно извинился ГДР. В ответ на его удивление Наташа остановился. И посмотрев на него через плече, ехидно улыбнулась. — Такая собака, как ты, может только вылизывать туфли. Так что умолкни. Тебе и разговорить не разрешали. — прорычала она. Гилберт нервно замотался головой. — D-Du hast recht… БССР моргнул. И также спокойно отвернулась и направилась дальше по коридору. Гилберт же смотрел ей в след. Всё тело мгновенно затрясло. Он оперся об стену удерживая тело. Сколько же… Сколько же он боли принёс! Он… Он блять! Он реально хотел загладить вину! Он… Он! — DDR. Es ist Zeit zu gehen. — прозвучал чей-то грубый голос над головой. Он с ужасом посмотрел на тень, что затмила ему свет. Это был Сергей Брагарненко. Их ребёнок. И когда-то его злейший враг. — Д-Да… П-Пора.

***

Снова этот проклятый дождь. Казалось, что на территории СССР он лил целыми днями, неделями. Годами. ГДР ненавидел дождь. Ненавидел всё, что было вокруг него. Ненавидел себя. Когда он закрыл калитку и посмотрев на дом. На крыльце он заметил одиноко стоявшую фигуру, что небрежно закуривала сигарету. Он сразу же признал в ней Наталью Арловскую. Слишком уж он знал её фигуру. И это было не удивительно. Гилберт каждый день её мучал и его глаза просто обязаны были запомнить её всю. В итоге так и случилось. Он подходил к дому намного медленнее чем ему хотелось. Аккуратно, тихо. Правда тихо не получалось, он шлепал по лужам. — Я вернулся. — слабо произнёс он, поднимаясь по лестнице. Он был весь мокрый. Но похоже Наташе было плевать. Она продолжала курить сигарету, что-то записываю в блокноте. Одета она была в военную униформу армии СССР. Она будто слилась с ней, нося её каждый день. — Ты не рада? — с горьким привкусом на губы спросил Гилберт. Но этот вопрос был таким глупым. Таким непонятным. Таким пустым. Но Наташа ответила на него лишь одним, таким же пустым взглядом. — Незачем. — ответила она, выдыхая табачный дым. — Я… Хотел бы попросить прощение. — он икнул, когда БССР захлопнула блокнот. И облокотившись на перила, достала с пальто пачку сигарет. — Будешь? — спросила она, протянув сигарету немцу. Почему-что он подумал, что это был маленький знак их применения. Лишь маленький знак. Он взял сигарету с её рук. Наташа достала с верхнего кармана зажигалку и протянула её немцу. Тот осторожно подождал пока загорится сигарета. Мельком он заметил, как дрожали руки девушки, когда огонь вспыхнул. Гилберт предположил, что это было достаточным страхом её тела на огонь. Ведь тогда она сгорела почти дотла. Вот только сейчас она не питала явного страха к огню. Он наоборот манил её. И казалось, что она делала снова в нём сгореть. — Ich möchte mich dafür entschuldigen...weil ich dir so viel Schmerz zugefügt habe. Наташа лишь моргнул, смотря на тёмную полосу дождя. Гилберту было привычнее извиняться на своём языке, чем на русском. Хотя он владел ими намного… Намного лучше, чем Торис! У того всё ещё оставался акцент. Когда Гилберт был будто изначально русским. Немец с русскими корнями. — Мне не нужны твои извинения. — Знаю. — Тогда зачем просишь прощение? На последних слова её голос дрогнул. Но лишь на несколько секунд. — Мне тяжело. — прошептал немец сдавленно. — Я… Теперь понимаю, что ты чувствовала, живя под оккупацией. И мне правда, жаль. Эти слова были для Наташи пустым звуком. — Я превращу твою жизнь в ад, Гилберт. — рычала белоруска, тыкая в военную униформу немца. — Хах… Она врала. Она ничего не могла сделать. Без своего любимого Ванечки она была слабачкой. Но очень высокомерной соплей! Как и саму Гилберту, Наташе гордости не занимать. Да и… Разве безумие не заставляет тебя считать себя богом? — Ты всё та же, слабачка. — со слабой улыбкой прошептал немец. Он пытался вывести её из себя. Вот только она была слишком спокойна. А дождь, к которому они могли прикоснулся, был так близко. А они друг от друга так далеко. — Смогу я, когда ни будь вернуть твоё доверие? — тихо спросил Гилберт. — Ты не достоин прощения. Не мной, не моим братом, не самим собой. И тем более не теми матерями, что потеряли детей на войне. Устроенной тобой. Густой сигаретный дым, тут же стал исчезать в дожде. Гилберт повесил голову, так, чтобы макушка была под дождём. — Какое ты наказание для меня хочешь? — прошептал немец. За эти года, Гилберт пережил всё, что он делал с другими странами во время Второй мировой войны. Но даже это его не сломало. Он просто считал, что заслужил это. А гордость не позволяла быть слабаком. Даже живя в новом воплощение страны, Гилберт оставался всё тем же психапатом. Что Наташа и Иван прекрасно видели. Эти две фигуры были ключевыми в жизни нынешнего ГДР. РСФСР был тем, кто его мучал за прошлые грехи. Как полач. Как сама смерть, что каждый раз издевались над ним. И ГДР это принимал. А БССР… Она была будто тем напоминанием его безумия. Он помнил, что ему нравилось в ней. Тот пустой взгляд, что стал таким явным после её сожженния. Он так нравился Гилберту. А ещё ему нравилось, что продолжала быть стойкой, ледяной леди. Сколько бы он её не мучил, сколько бы не пытал. Наташа не рассказала ему о планах Сергея Брагарненко. Хотя прекрасно была осведомлена. Она же его маці, как говорил СССР. А родители имеют возможность следить за сыном. Даже будучи оккупированными другой страной. Поэтому Наталья стойко и не рассказывала ничего Гилберту. Немец с воодушевлением и гневом смотрел на это. Ведь её старшая сестра Оля не смогла выдержать такого напора со стороны Рейха. Вот и раскололась, конечно в некоторых моментах она врала. За что получила наказание. Но из всех Республик, что были в подчинение Брагинского, только Наталья выводила из себя немца. У него было огромное желание её мучать, пытать. Так и ещё её города массово старались поднасрать немцам. Но сейчас… ГДР лишь с невыносимой болью смотрел на Беларусь. Девушку, что он замучил настолько, что она перестала быть живой. Перестала чувствовать хоть что-то к близким. И во всем был виноват именно он. — Нати… — прошептал немец, впервые за столько лет, назвав её более ласковым именем. Он упал на колени обнимая Наташу за талию. Но не успев и слова высказать, он тут же стал жрать свинец. Реакция Наташи была слишком быстрой. Да и Гилберт совершил оплошность. Забыл, что Наташа всегда носит с собой пистолет. Забыл… А теперь валялся с простреленной головой, а на лицо капал дождь. Наташа на последок небрежно выкатила того ногой под дождь. — Я бы мечтала тебя сжечь за страдания нашего народа. — прохрипела девушка, выкидывая сигарету. — Но мне незачем уподобляться такой гниде, как ты. ------------------------------------------------------------------------------------------------ — Ты знал о геноциде белорусов? У неё погиб каждый третий в стране. А по моему плану, должно было уничтожено 75% населения. — Я знаю про геноцид евреев. — ответил Людвиг. — Почему ты так одержим ею? Она просто Республика СССР. — Она больше, чем просто Республика. — хрипел Гилберт, играясь с маленьким жетоном что швырнула в него БССР. КДБ БССР.* — Я не понимаю, Гилберт. — Я тоже. — прохрипел старший немец. — Не понимаю себя. За что я так… Со всеми вами. А ведь Гилберт даже не видел, с какой болью исказилось лицо его младшего брата. Он был буквально растоптан. Как и тогда… После Первой мировой войны. А теперь… Они снова с братом, были по разные стороны баррикад. -------------------------------------------------------------------------------------------------- — Людвиг. Я бы хотел встретится с Нати. Младший немец с удивлением посмотрел на брата. — С Натальей Арловской? — неверия спросил тот. Он кивнул, смотря на брата. В его глазах было столько боли и столько слез. Он будто глазами просил Людвига

***

Оля с шоком на лице стояла разинув рот. Наташа и Ваня… — Ой, не делай только такое лицо Оля! — сдавлено прошептал Россия. Он со стыдом смотрел на шокированное лицо Украины. Девушка держала в руках руку самого русского и Беларуси. И разглядывала маленькие колечки на их пальцах. — А… А… Н-Но как? К-когда?! — заикаясь спросила девушка. Она с глазами по пять копеек смотрела на Ваню, а на Наташу… Она даже не хотела смотреть, так как чувствовала каждой нервной клеткой, взгляд младшей сестры на себе. — Вчера. — подала голос Наташа. В нём слышались нотки нетерпения и раздражения. — Прям вчера? — сдавлено пискнула украинка. — Но я ничего не видела в новостях! — Мы решили без лишних глаз. — слабо улыбаясь сказал РФ. — А ты точно хотел этого брака? Или Наташа тебя довела до ручки, раз ты согласился?! — Я вообще-то стою рядом, Оля. — прорычала белоруска. Ваня выдохнул. Воздух так и норовил пробиться молнией! — Катя, давай поговорим на едине? — с улыбкой до ушей пропел русский уводя старшую сестру от младшей. — Катя?! — чуть ли не возмущаясь сказала Украина. Когда же её прекратят называть этим старым именем?! За всей этой ситуацией наблюдала Наташа. Её пальцы держались за кольцо, где было изображен флаг РФ. Она со злобой сжала зубы, из-за чего слышался их скрип. А глаза, как два лазера от винтовки, что наблюдали за жертвой. И этими жертвами были Украина и Россия. — И что это было? — напряжённо спросил русский, смотря в глаза сестры. — В смысле? — В прямом. Что за вопросы! — Просто ты столько веков отнекивался от брака, разбивал ей сердце… А тут… — она слабо улыбнулась и выдохнула. — Я не могу поверить, что так просто согласился. — Меня и под дулом пистолета не заставить. — с усмешкой сказала мужчина. — Мы просто… Поговорили по душам. Оля демонстративно положила руки на груди. И со всем серьёзным видом стала смотреть в глаза брата. — И о чем же? — Ну… Во-первых, мы обсудили тот квест и то… — взгляд стал острее кинжал. — Что МЫ с тобой поцеловались. Оля усмехнулась. — Воплощения часто целуются! Я тогда была пьяна и- — И поэтому поцеловала меня на её глазах, да? Оля выдохнула. — Ты же знаешь, что и я тебя люблю. И даже сильнее чем Наташа! — ОЛЯ! -рявкнул русский. — Мы уже это обсуждали… Я не люблю тебя, как девушку. Ты сестра. Моя сестра. Но у нас бы никогда ничего не вышло. — А С НЕЙ ВЫЙДЕТ??! — в панике закричала украинка, показывая на Наташу. — ОНА БЕЗУМНА! ОНА СТРАДАЕТ ОТ СВОЕГО БЕЗУМИЯ, ВАНЯ! — Неееет, Оля. Нет. — белоруска нервно хихикнула себе под нос. — Я не страдаю безумием, я наслаждаюсь каждой его секундой. Но Оля старательно это игнорировала, смело смотря в глаза брата. А там… Бушевал огонь. Или же точнее вулкан. Вулкан, что уже готов был к извержению. А слова Оли только давали для этого повод. А Украина лишь хотела ему помочь. — Я более стабильна чем она Ваня! — она схватила его за руку от чего последний напрягся, как струна. — По крайней мере… Я не пытаюсь никого застрелить! Да… Наши босы не ладят, но мы можем найти компромисс! — Компромисс? — с усмешкой спросил русский. — Нашла время на его поиски. — Ваня, прошу…- она сдавленно простонала. — Одумайся… Тебе и дальше с ней жить, а она ненормальная и- — Как ты заебала, Катя. — рявкнул русский и влепил пощёчину Украине. Наташа, наблюдавшая за всем этим, чувствовала в груди знакомый признак дэ жа вю. Когда-то в детстве, ещё, когда их мать была жива… Она видела такую же ссору её брата и сестры. И тогда она тоже стала причиной этой ссоры. Но из-за чего всё началось она не знала. — Такое говорить о сестре. — хриплым голосом, но никак не спокойным, возмущался мужчина. — Я бы послушал тебя, если бы ты пережила 52 сожения заживо! Украина с ужасом посмотрела на брата, а в глазах стояли слеза. — 52? — сдавленно спросила девушка. Она с ужасом посмотрела на Наташу. Девушка смотрела также на неё. Или же сквозь неё. 52 сожжения заживо… — А знала только о 13…- прохрипела Оля, чувствуя, как по лицу текут слезы. — И как она только смогла остаться вменяемой… Ваня с раздражением цокнул. Но после расслабился, обнимая старшую сестру. — Я нужен ей, Оля. Без меня она не выдержит эту жизнь. Он с улыбкой смотрел на Наташу, слыша всхлипы Украины в его объятиях. Сама Беларусь смотрела на это с равнодушием. — Я… Должна была ей помочь… Я… — Я тоже. — сдавленно произнёс русский. — Но единственное, что мы с тобой можем сделать сейчас — это быть с ней рядом. Он поцеловал в лоб старшей сестры. Мягко поглаживая по спине. — О-Откуда ты узнал… Точную цифру? — Людвиг. — с горечью ответил русский. — Второй фриц? — с удивлением голосе и на лице спросила украинка. — Почему ты ему поверил? — Потому что я прочитал его дневник. Дневник Гилберта. — он с болью на сердце смотрел в глаза белоруски. — Он описывал все эти 52 сожжением с таким наслаждением, что я сам захотел его засунуть туда. Не понимаю, почему Людвиг до сих пор печётся о брате. — А ты бы простил Беларуси, если бы она устроила третью мировую? Россия усмехнулся. — Она мирная страна. — Но всё же… — Да. Простил. — он выдохнул, отпуская украинка из своих объятий. — Потому что я и тебя простил, когда ты встала на сторону Рейха. — Я… Тогда это… Была случайность. Ошибка. — с болью в голосе прохрипела украинка, на что Россия только усмехнулся. — Тогда и я совершил ошибку, когда оставил тебя в живых. Убить поляков, ох, сестра… — он широко улыбнулся. — И кто же тут ещё монстр? М? Оля стояла в ступоре наблюдая за уходящим Россией. Тот подошёл к Беларуси, что весь разговор наблюдала за ними. Наташа расплылась в улыбке, когда к ней подошёл русский. Он кротко поцеловал её в кубы. И они направились дальше по залу. Как раз к месту их собрания… Украина долго наблюдала за двумя близкими ей странами. Размышляя над слова Вани. Он был прав… Сама Оля не была святая. Её руки и так были в крови. Тогда… Гилберт смог её… Смог налить паноса в уши! Смог… Уговорить её. Смог… Пообещать ей независимости. То, чего не сделал Людвиг. Но сделал Рейх. Гилберт уже знал их… Столько веков нападал на одни и те же земли. Он знал, что Украина, как личность, как страна, не однородна. Её западные части отличались от остальных. К её великому сожалению. Но она старалась стать единой! Правда! Правда… Но тогда. Ох… Как же Оля была зла на Феликса. Он столько лет принижал её народ. Заставлял учить другой язык. А во время войны всё вылилось в бойню. Под Волынью. Где участвовала сама Оля. Движимой яркостью к жителям Польши. К этническим полякам, что проживали на её земле. Она ненавидела… Ненавидела всех. Глубоко в душе. И это появилось не вчера и не сегодня. А тогда… Когда она вонзила клинок в грудь своей матери. Киевской Руси. Она со всей силой ударила себя по лицу. Один раз, второй, раз, третий, четвёртый! Пока из носа не молилась кровь. — Хватит, Оля. — прохрипела она, вытирая кровь с носа. Нету святой нации! Каждая из них увязла в крови. Как и страны… Что являются воплощениям народа. Проживавшего в стране. — Хватит себя жалеть. — прорычала украинка, наконец-то сдвинувшись с места. Хватит… Хватит говорить, что она не причём! Хватит говорить самой себе, что она бедная и несчастная! Хватит говорить, что она жертва… Она также виновата в смертях людей во время Великой Отечественной войне. На её руках кровь многих народов. И это крест ей надо нести на своих хрупких плечах. И её главная цель сейчас, чтобы её собственный народ помнил это всё. И передавал правду и дальше. Пусть сейчас… Пусть сейчас она и запуталась! Но… Она должна помнить предков. Так называемое УПА… Оно ведь и не защищала всю Украина, а только запад. Да и в нём было где-то 100 тысяч украинцев. А на советской стороне её граждан был под два миллиона. И в этом есть разница. Она советская Республика. ОНА и все советские республики… ВЕСЬ СОВЕТСКИЙ СОЮЗ! Победили в той войне. И она должна это помнить. А УПА и тот дурдом что творит её власть. Останутся пятном на её истории. Кровавом пятном… Ведь история, ненавидеть, когда её забывают. И сама Оля скоро получит за это. И она готова. И всегда была и будет готова. Потому что… Она не одна. С ней Ваня и Наташа. Её семья. Настоящая семья.