Та́кже смире́нно молю́ Тебя́

— Отче, я согрешил. Петя нервно поправляет смявшиеся лацканы пиджака и поджимает губы, все в темноту всматриваясь. Темнота ему не отвечает, конечно не отвечает, потому что ты придурок, Петя, Бога нет, а ты есть. За ширмой слышится хмурый бас. Хазин никогда не считал себя верующим. Он не ходил в храм и не задумывался даже об этом, все таки, дела поважнее были, чем старушки, просящие мелочь на ступеньках святого места. Не влек Петю и ровный хор голосов, просящий о помиловании, и даже просфорки, что после причастия дают дитятам не влекли тоже. Петя мог коснуться прекрасного иным способом. Горячие руки переплетались с чужими ладонями, сливаясь в общем химическом танце. Хазин танцевал в неоне, жил в нем, пропитываясь низменным с ног до головы, и ему правда нравилось тонуть в омуте порока, какая разница, что там будет потом? Потом - пустота, а сейчас кто-то сзади тянет за волосы, выбивая горячие вздохи, хриплые, рваные и низкие. До чего ты докатился, раб Божий Петр? Ровный хор мужских голосов воспевал к Богу Отцу. Тонкий, сбивчивый Петин голос срывался на каждой ноте, воспевая к Богу Отцу тоже. Они так похожи, правда? И не важно, что Петя скребет короткими ногтями подушку, изгибается и стонет надрывно, он тоже пока еще имеет шанс на мнимое спасение. Возможно. Храм горделиво смотрел сверху вниз на маленького Хазина, будто оповещая, что ему тут не место. Петя это и сам знал. Его ни спасти, ни исцелиться от порока, потонул уже в болоте мирской грязи, тем не менее, все равно пришел. Купола мерцали под вечерним закатным солнцем, Петю сушило, и пахло женскими духами, Петя мобильник свой разбил, эпловский, и тренч ослепительно-бежевый окрасился красным от потеков крови. Хах. Прощеное вроде воскресенье, а Пете и прощать некого, и не простит никто Петю. Ни отец, ни мать горемычная, ни тот паренек. Как его? Илюха? Илюха. Петя смакует имя на языке, будто оттягивая момент. На него смотрят с жалостью, но ему кажется, что с презрением. Не удивительно, они же сука все тут такие до тошноты чистые, святые блять все, это Петя там где-то внизу давно повяз. Голова болит, а в глазах плывет. Запах свечей и хор голосов. Теплое свечение желтого огня и хор молитвенных песен. Хазин оглядывается, словно бы стараясь понять. Почему? Почему?... — Отче, я согрешил. Ровный бас совсем рядом. — Так отчего бы не исповедоваться? Видимо, Петя не опоздал. Видимо, можно было поговорить со священником, а не с иконой. Видимо, сегодня судный день, раз Петю так упорно пытаются убить. Пьянеющее глаза поднимаются снизу вверх, рассматривая лицо говорящего. Мужчина высок, хорошо слажен, спокоен, и в рясе. Священник? Петя шумно сглатывает. Пиздец. — Еще не поздно? Не поздно. Исповедальня маленькая и тесная. Пете хватает сил склониться над столиком с молитвословом и библией. Теплый свет желтой восковой свечи, колени, накрытый епитрахилью. Боже и Господи всех, всякаго дыхания и души имый власть, един исцелити мя могий! Услыши моление мя, окаяннаго, и гнездящагося во мне змия наитием Всесвятаго и Животворящаго Духа умертвив потреби. Петя глотает горчие слезы и вслушивается во вкрадчивый голос священника, сильная ладонь на его макушке не успокаивает. Какой же он грязный. Хазин притирается к чужому бедру, говорит сбивчиво, севшим, тусклым голосом, размазывает стекающие капли по щекам и не останавливается ни на секунду. — Вы видели Бога? Видели? Так почему он меня не спас, — шепчет, хрипло, хватаясь цепкими пальцами за рясу, пачкая ее вязкими соплями. Игорь слушает и не перебивает, сглатывая шумно. Петину речь нарушает лишь хор, то стихающий, то снова запевающий, и Игорь не останавливает его. Не останавливает, помогая приподнять рясу, и придерживает за подбородок, направляя. Петя языком обводит головку, давится слюной скопившейся, и слезами горькими. Берет в глотку, сопровождая всхлипами и звуками мокрыми. Не сопротивляется, только так можно искупить все грехи, что на горбу сюда притащил, тягостно. Мокро. Хорошо. Широкая ладонь сдавливает волосы, Петя смотрит снизу вверх, как тогда, стоя у входа, и давится-давится-давится, словами, слезами, членом, но упорно рот раскрывает, не выпуская. Игорь лишь глаза прикрывает, и одними губами читает молитву, так правильно оттягивая, когда Петя в очередной раз начинает задыхаться. Мокро и больно. Влажно, склизко, грехи стекают по внутренней стенке горла вместе со словами и всхлипами, что не нашли выхода. Петя сжимает себя через ткань брюк, и стонет сбито, проталкивая до гланд, носом утыкаясь в волосы на лобке. Вдыхает запах. Игорь пахнет ладаном и свечами. Светом. Петя глотает слюну, и быстрым движением ладони помогает себе, дыша через раз, шумно и быстро, будто боясь упустить что-то. Заглядывает в чужие глаза, добрые, и верит отчего-то, что это не просто очередное падение. Игорь смотрит на него, и подталкивает, заставляя взять по горло с характерным звуком. Петя давится в очередной раз, но не отстраняется, сглатывая, задевая стенками чувствительные вены. Слезы смешиваются со спермой. Белой. Как порошок. Как Ангелы. Как спасение. Петя не поднимает тяжелых глаз, склонив голову к самому полу. На брюках мокрое пятно. В голове блаженная пустота. На языке вкус очищения. Петя одними губами подпевает хору церковному, на коленях оставаясь, и молится, не смея поднять взор на чистый лик Игоря. Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простит ти чадо Петра вся согрешения твоя, и аз недостойный иерей, властию Его мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь.