Ambivalence

      Больница была темной, если не считать багровых огней, которые мерцали в коридорах. Казалось, будто здание получило глубокие внутренние раны, пульсирующие мучительной болью. Эффект создавал жуткую атмосферу, обостряя чувства Малькольма Брайта до предела. Его руки больше не дрожали. Одной он сжимал электрошокер, а другой держал камеру на плече.       Если бы его психотерапевтка присутствовала здесь, она бы спросила, что он чувствует в этот момент. Он бы ответил, что чувствует себя спокойно, что для него было большой редкостью. Угроза опасности — в частности, опасности, с которой, как он знал, он мог справиться и которую, по крайней мере, мог контролировать, — казалось, была единственным средством, способным успокоить, обуздать и преодолеть его тревоги и сопровождающую их дрожь. Вот почему он любил свою работу.       Он знал, что это ненормально — чувствовать себя так, но его это не беспокоило, потому что он знал, что находится на своём месте. В данный момент он не искал острых ощущений. Он шёл на это ради своей сестры и её парня, которому требовалась медицинская помощь. Профессиональная медицинская помощь. Такая медицинская помощь, которая не отбывала несколько пожизненных сроков за убийство. Такая медицинская помощь, которая не была бы помощью Хирурга.       В каком-то смысле Малькольм делал это и для их отца. Он делал это, чтобы лишить этого человека подозрительно случайной возможности спасти положение и предстать хорошим перед своей дочерью. Потому что он никогда им и не был, несмотря на всё то, во что Малькольм верил много лет назад.       Малькольм Брайт шествовал по пустым залам, словно по своим охотничьим угодьям. Он был готов столкнуться с ещё одним убийцей.       Или, по крайней мере, он так думал.

***

      Эйнсли сделала глубокий вдох, обхватив пальцами ручку камеры Sony. Оборудование создавало знакомую тяжесть, которая успокаивала дрожь её рук, наполненных адреналином. Её карие глаза были прикованы к видоискателю, когда она наклонила устройство, чтобы запечатлеть Хирурга и тело, которое он оперировал. Её брат сначала предложил помочь Джину, но скальпель так сильно дрожал в его руке, что всё было размыто. Он не был готов участвовать в чём-то столь кровавом и скрупулезном, как это.       Но Хирург это сделал.       Малькольм не мог вынести нахождения там, с отцом, наблюдая за его работой. Профайлеру это не понравилось, он потребовал, чтобы она прекратила снимать, но она не собиралась останавливаться. Она отослала его, чтобы сосредоточиться на сборе отснятого материала без помех. Теперь, в тишине без Малькольма, репортерша была очарована мужчиной на экране. В отличие от рук Малькольма, руки доктора Мартина Уитли были твёрдыми. Он манипулировал плотью так, как художник манипулирует влажной глиной. Мягко, почти любовно, но с уверенной властностью. Конечно, работа была грязной, но за ней было увлекательно наблюдать. Как ни странно, это даже успокаивало.       Спокойствие мужчины было заразительным, и оно легко передалось Эйнсли. Её сердце перестало так сильно колотиться, дыхание успокоилось, а разум прояснился. Чудесным образом девушка оказалась — пусть и временно — в месте покоя. С таким же успехом она могла бы снимать документальный фильм о безмятежной природе.       Пока Хирург работал в своей стихии, Эйнсли тоже работала в своей. Она держала своего персонажа в кадре, следила, чтобы кадр был в фокусе, особенно нижняя часть, на случай, если редакторы добавят баннер на ее съёмку при постобработке. Она настроила диафрагму, чтобы приспособиться к свету, который шёл из окон, и придала мужчине эффект ангельского нимба. Прежде всего, хотя и ненамеренно, Эйнсли заставила его хорошо выглядеть на камере. Теперь, когда между ними не было никаких разногласий, у него было легко брать интервью. Когда ни один из них не стремился придать истории предвзятости. Когда каждый из них был поглощен жестокой, правдивой реальностью ситуации, в которой они оказались. Каким-то образом, снимая его и его точную работу с МакГайвером, Эйнсли забыла о психиатрической лечебнице. Она забыла о сбежавшем пациенте и о своём брате, который отправился на поиски этого пациента. Она даже забыла, что под ножом хирурга оказался её собственный парень.       «Цель — слить как можно больше крови».       Его голос был мягким и приятным. Он говорил так, словно проводил с ней медитацию. Вопреки всем обстоятельствам, он казался совершенно непринужденным и контролирующим ситуацию.       Потому что так оно и было.       До сих пор.       Кофейник рядом с ним наполнялся красной жидкостью, когда из прикрепленной к нему трубки капала кровь, которая ранее скопилась в плевральной полости Джина. Если смотреть на импровизированное приспособление достаточно долго, то казалось, что доктор Уитли готовит ранний утренний кофе, свежевыжатый, который мог бы оценить только Ганнибал Лектер.       «… создать систему отрицательного давления…»       Он говорил о Джине так, словно тот был просто телом. Бездушным объектом. Не человеком. Возможно, со стороны Эйнсли было неправильно успокаиваться такой безэмоциональной точкой зрения, но она нашла в ней некоторое утешение. Когда тело, истекающее кровью, находящееся на грани смерти и разрезанное на куски, как ужин в День благодарения, оказывается твоим романтическим партнёром, приходится цепляться за чувство отстранённости, иначе можно поддаться всепоглощающей панике. Эйнсли предпочитала, чтобы её утешала диссоциация, а не страх.       Эйнсли задалась вопросом, необходимо ли всем хирургам для того, чтобы выполнять свою работу, уравновешивать своё сострадание бесчувственной чёрствостью. Она также размышляла, был ли это приобретенный талант или природный, особенно в случае доктора Уитли. Её интересовало многое, что касалось доктора Уитли.       У нее было бессчетное количество вопросов, которые она хотела ему задать, и она знала, что никакое время, уединение или с трудом заработанное доверие не дадут ей достаточно возможности спросить их все. Её вопросы бурлили в ее подсознании, образуя бездонный океан, который грозился потопить её плот и утопить её. Эйнсли давно смирилась с тем, что она проведет всю свою жизнь, плавая в этих вопросах и размышляя о монстрах, скрывающихся в глубинах их тьмы.       Но благодаря возможности взять у него интервью она обрела твёрдую почву под ногами. Она нашла способ получить от него ответы. Этот шанс предстал перед ней в виде камня, выглядывающего из-под волн тайн и, возможно, указывающего на вершину погребённой под землёй горы. Эйнсли должна была верить, что, когда на её вопросы будут даны ответы, когда она будет узнавать о нём всё больше и больше, тогда, возможно, её океан отступит настолько, что она наконец сможет ступить на сушу. Она должна была верить, что тогда её мир будет раскрыт. Что тогда её мир станет стабильным. Что тогда её мир обретет смысл.       БАХ.       Камера дернулась, когда Эйнсли вздрогнула от неожиданности. Её светлые кудри хлестнули по плечу, пока она оглядывалась назад. Мистер Дэвид, стоявший у открытой двери камеры, тоже подпрыгнул. Он вытянул шею, чтобы посмотреть в коридор на красную дверь, что несколько приглушала нетерпеливые крики сбежавшего пациента, но не так сильно, как им бы хотелось. Безумный голос Тевина был невнятным, громким и отчаянно требовательным.       Доктор Уитли на мгновение поднял глаза, но остался совершенно невозмутимым. С его губ сорвалось холодный, возможно, слегка саркастический шепот: — Ну, посмотрите-ка, кто вернулся, — промурлыкал он, вновь сосредотачиваясь на своей работе. Слой пластика сморщился под его мокрыми руками, пока он накладывал его в качестве повязки на место операции на ребрах Джина.       БАХ.       «Я хочу свое интервью!»       Сердце Эйнсли снова сделало кульбит. Если заключенный был здесь, то где был Малькольм? Она поставила камеру рядом с собой и наклонилась, чтобы взглянуть в коридор, вздрогнув от очередного БАХ.       «Я хочу его! Я хочу!»       С каждым ударом и рывком дверь дергалась, и ручка камеры, служащая импровизированной задвижкой, болталась и ослабевала.       БАХ.       Доктор Уитли пробормотал тем же холодным и саркастичным тоном: — Его настойчивость заслуживает восхищения.       Мистер Дэвид шагнул в зал, его рука двинулась к поясу. Кобура была пуста. — Малькольм забрал мой электрошокер, — со страхом напомнил им охранник.       — Как он и должен был. Жаль, что он им не воспользовался, — проворчал доктор Уитли с ноткой раздражения в тёплом тоне.       БАХ.       Эйнсли посмотрела на мистера Дэвида широко раскрытыми глазами. — Что мы будем делать?       БАХ.       Охранник, похоже, не нашелся, что ей ответить, поэтому доктор Уитли дал ему ответ. — У вас есть одна работа, мистер Дэвид. Обеспечивать безопасность моих гостей, — Хирург поднял свои свободные, блестящие рубином запястья в воздух, оторвавшись от работы. — И я предлагаю вам выполнять свою работу.       БАХ!       Ручка камеры упала с двери. Звук её удара о каменный пол разнесся по коридору, словно звон колоколов Судного дня. К счастью, у мистера Дэвида хватило смелости (и здравого смысла), чтобы действовать быстро. — Оставайся там, — приказал он репортерше, выходя из камеры и закрывая за собой дверь. Прежде чем она захлопнулась с резким щелчком электронного замка, Эйнсли услышала, как Тевин вошел в коридор с криком «Я ХОЧУ ПОПАСТЬ В ТЕЛЕВИЗОРЫ!»       Крики мистера Дэвида звучали как шепот по сравнению с этим. Голоса обоих мужчин были приглушены стеной, к которой Эйнсли прижалась спиной. Она втиснулась в пространство, где оливково-коричневая краска встречалась с красным кирпичом, прижимая к себе камеру. У неё не получалось контролировать дыхание, когда она пыталась навести объектив на тусклое окошко позади нее.       Крик перешел в визг, и послышались звуки борьбы. Как при землетрясении, она почувствовала, как тело ударилось о стену позади неё. Эйнсли подпрыгнула и крепко зажмурилась, склонив голову. Она сказала себе, что барьер, отделяющий их от маньяка, непроницаем, что стекло рассчитано на то, чтобы выдерживать удары буйных пациентов.       Шум, казалось, не волновал доктора Уитли, который продолжал наводить порядок в своей работе и следить за тем, чтобы края повязок были надежно закреплены с помощью достаточного количества медицинской ленты.       Рискнув взглянуть на дисплей, лежавший у неё на коленях, Эйнсли увидела то, что её камера показывала над ней. Окно, залитое кровью.       Теперь она уже не могла забыть, что находится в психиатрической больнице. Она старалась не прислушиваться к звукам за дверью, но слышала всё кристально ясно. Каждый крик, каждое бульканье, каждый кашель. Звуки ударов по телу, влажных хрипов. Она понимала, что лучше не надеяться, что это были звуки умирающего Тевина, а не мистера Дэвида.       Затем, на короткое мгновение, наступила тишина. У неё появилась надежда, что, возможно, она ошиблась, что, возможно, мистер Дэвид был победителем. Звенящая тишина была столь же пугающей, как и предыдущие крики.       Она уставилась на дисплей на коленях, прерывисто вздохнула и перенастроила камеру так, чтобы она была направлена на окно над ней. Окровавленное стекло было пусто, и тишина повисла в воздухе. Девушка подняла взгляд от своих светлых кудрей, размышляя, стоит ли встать и выглянуть в коридор. Она почти встала, но очередной грохот вырвал испуганный вздох из ее легких.       «ЭЙНСЛИ?»       Она снова съежилась у стены, со страхом сжимая свою Sony, когда три удара сотрясло камеру. Прищурившись сквозь слезы, она увидела Тевина на мониторе, колотившего в окно над ней и осматривающего дальнюю сторону комнаты дикими, асимметричными глазами.       «ЭЙНСЛИ! МОЯ ОЧЕРЕДЬ!»       Эйнсли вздрогнула, когда какофония требований продолжилась. Она закрыла глаза, позволив паре слезинок скатиться по щекам, и зажала рот ладонью, сдерживая рыдания и ужас.       «ЭЙНСЛИ! Я ХОЧУ СВОЕ ИНТЕРВЬЮ!»       Тевин прошел вдоль стены камеры, которая теперь казалась репортерше очень тонкой и больше не защищающей. Он разбил все окна, прежде чем излить всю свою отчаянную ярость в серию мощных рывков, которые он совершал, дёргая за дверную ручку.       Пока он это делал, Эйнсли молилась. Она молилась, чтобы Малькольм прибежал и выстрелил маньяку прямо в спину этим электрошокером, чтобы отряд SWAT пришел и выстрелил в маньяка мощным транквилизатором. Или, в данном случае, чем бы они ни выстрелили. Больше всего она молилась, чтобы Бог позволил ей, Джину и Малькольму вернуться домой в целости и сохранности.       «ЭЙНСЛИИИ!»       Она снова и снова убеждала себя, что камера заперта. Что Тевин не войдет. Что она тут в безопасности. Или, по крайней мере, что она в безопасности в той самой клаустрофобной, маленькой полоске пространства, отведённой для неё. Стена и красная линия на полу заперли её между двумя монстрами.       Эйнсли с трудом дышала. Её пальцы были холодными, липкими и белыми, когда она сжимала свою камеру, прижимая её к своему телу, будто это очень дорогой, очень громоздкий и в конечном счете неэффективный щит. Она хотела выйти. Она хотела свежего воздуха, хотела обнять свою мать, которая всегда была, скорее, холодной и снисходительной, чем теплой и заботливой. Она хотела, чтобы Джин или Малькольм обняли её своими сильными руками и убедили, что всё будет хорошо. Больше всего на свете она хотела верить в это.       «Я ТЕБЯ ВИЖУ!»       Она шмыгнула носом, и ее губы задрожали.       «Я ВИЖУ ТЕБЯ, ЭЙНСЛИ!»       Она не подняла глаза. Она не смотрела на экран. Она больше не пыталась сдерживать рыдания. Она убрала руку ото рта и прижала обе к голове, крепко закрывая ладонями уши, пока Тевин продолжил стучать по стеклу и кричать.       «ОТКРОЙ ДВЕРЬ, ЭЙНСЛИ! ОТКРОЙ ДВЕРЬ!»       Камера упала ей на колени, она перестала её держать. Кадры, документация, даже интервью — ничто из этого не стоило того. Это не стоило того, чтобы Джин получил ножевое ранение. Это не стоило того, чтобы потерять Малькольма. Это не стоило её ужаса. Как бы сильно она ни хотела получить ответы, как бы сильно ни хотела узнать своего отца, это не стоило…       Тевин больше не стучал в дверь и не кричал. Эйнсли поняла это только потому, что услышала нежное, приглушенное «милая» голосом отца. Волшебным образом это снова принесло спокойствие в атмосферу.       Она нерешительно убрала руки от ушей, готовая вернуть их, если Тевин поднимет ещё больше шума из коридора. Женщина открыла глаза, чтобы заглянуть в монитор на коленях. Он показал ей то, что увидела камера: грудь Джина, обернутая в пластик, с торчащей из неё трубкой — и дышащая. Его грудная клетка едва заметно вздымалась и опускалась.       Репортерша подняла голову, её светлые локоны упали на мокрое лицо. Доктор Уитли опустился на колени рядом с Джином, тщательно вытирая руки об угол клетчатой рубашки оператора, будто это было полотенце.       Мартин улыбнулся ей. Это была теплая, понимающая, и, возможно, даже сочувствующая улыбка.       — Всё будет хорошо, — заверил он.       На секунду она поверила ему.       Пока его взгляд не метнулся к двери камеры, и он не добавил: — Но…       Сердце Эйнсли застучало в груди.       Мартин кивнул ей, предупреждая: — Тебе нужно встать позади меня.       Панический вздох вырвался у неё из груди, и она прошипела:       — Что?       — Он сейчас войдет, — доктор Уитли бросил взгляд вниз, пододвигая окровавленный кофейник ближе к телу Джина. — В любой момент.       Эйнсли посмотрела на запертую дверь, затем на окошко. Кто-то суетился снаружи камеры, с чем-то возясь. Затем она посмотрела в пол и уставилась на четкую красную линию, которая тянулась от одного конца комнаты до другого. Линию, которая проходила под Джином. Линию, которая служила границей между жизнью и смертью. Линию, которую нельзя было пересечь, если только не желать себе мучительной смерти.       Она была потрясена абсурдной просьбой отца пересечь эту запретную черту. Запретную по закону и, что еще более важно, запретную по внутреннему убеждению, основанному на инстинкте выживания.       Нет, она не собиралась пересекать эту черту. Ни за что на свете она не собиралась пересекать эту черту.       — Он достал ключ… — предостерегающе проговорил Мартин, убирая медицинские инструменты обратно в уже не белый футляр, стоявший рядом с ним.       Эйнсли замерла. Она напряглась, прислушиваясь к тихим звукам снаружи камеры. Она лишь смутно понимала, что он имел в виду: что Тевин достает специальный ключ от камеры из трупа мистера Дэвида.       Сомнение охватило её, и она покачала головой, говоря себе, что он лжет. Что это трюк. Что, возможно, это Малькольм рылся там, а не Тевин. Но она всё равно боялась встать и увидеть всё сама.       — Тебе нужно встать позади меня, — повторил он, становясь более резким.       Она продолжала слабо качать головой, не сводя с него глаз.       Звуки снаружи изменились. Меньше роющихся, больше шагов. Кто-то торопился к двери камеры.       — Сейчас, — голос Мартина зазвучал резко, в нём больше не было мягкости. Вместо этого в нем зазвучала та же жесткость, которая была, когда она провоцировала его обвинениями в том, что он плохой отец. Это был ещё один проблеск чего-то сырого, честного и угрожающего внутри него, и это длилось всего секунду.       Дверной звонок прервал его требование, когда щелкнул электронный замок.       Эйнсли не пошевелилась.       Так продолжалось до тех пор, пока дверь не распахнулась, и она не оглохла от крика, в котором прозвучало её имя, больше не приглушённое преградой между ними.       «ЭЙНСЛИ!»       Женщина бросила камеру и рванула к красной линии.