Дорогой дневник

«Дорогой дневник! У нас тут пиздец», — Элинор тяжко вздохнула, окинула скептическим взглядом написанное и зачеркнула слово «пиздец» — вряд ли приличные дамы употребляли подобные выражения — и написала вместо него «все плохо». Миссис Хадсон сказала ей, что многие леди из хороших семей вели дневниковые записи. «Подобные заметки скрашивают досуг, — заверила горничная, — и спасают от скуки». «Не сказала бы, чтобы нам здесь было скучно», — скривилась Элинор.  На днях Вудс ужасно поругался с коммодором Чемберленом. Камень преткновения был все тот же: Чемберлен считал Нассау плохой инвестицией, а идею мирной колонии на принадлежавшем прежде пиратам острове — чушью собачьей (коммодор, конечно, употребил другое выражение, но смысл был тот же). А Вудс все никак не мог простить ему поражение в битве с пиратами, умыкнувшими испанские сокровища, и, разозлившись, в очередной раз обвинил в некомпетентности. Он, конечно, тоже выразился по-другому (Вудс даже угрожать умел раздражающе вежливо, в этом Элинор в свое время лично убедилась), но коммодор все прекрасно понял и покраснел до самого парика.  «Вудс с коммодором Чемберленом вцепились друг другу в глотки...» — перо опять зависло над бумагой. «Да блядь».  Элинор снова зачеркнула написанное. Прикусила ноготь большого пальца. «Многие дамы находят, что поверять дневнику свои душевные тревоги и сердечные тайны очень успокаивает», — сказала миссис Хадсон, но Элинор казалось, что она вся взмокла, еще не исписав и одной страницы. Эпистолярное искусство не было ее сильной стороной. Вот вести бухгалтерию ей нравилось: столбцы прихода и расхода помогали навести порядок и в собственной голове, ясней увидеть ситуацию, а эта писанина... Элинор с отчаянием взглянула на почти пустую страницу и старательно вывела: «Вудс и коммодор Чемберлен опять поссорились». Слова не выражали и десятой доли её злости на этих двух идиотов. Аж руки зачесались из ружья в них пальнуть — с Флинтом и Вейном такое, помнится, неплохо сработало. Но нет, прибегать к таким методам теперь было нельзя: Нассау больше не пиратская база, надо делать все по закону. А по закону стрелять в людей просто потому, что они тебя бесят, не положено. (Хотя Элинор слышала, что любители дуэлей успешно игнорировали это правило). Не то чтобы Вудс её хоть когда-нибудь по-настоящему бесил. Вовсе нет — ну разве что в самом начале знакомства. Но так уж вышло, что все мужчины в её жизни — даже те, кого она любила — хоть иногда, но начинали вести себя до ужаса раздражающе, аж стукнуть хотелось. В чем разница между «бесит» и «не бесит, но так бы и стукнула», она словами выразить не могла, но какая-то разница тут, безусловно, была. Возможно, Вудс даже смог бы эту разницу ей объяснить, но Элинор еще не пала так низко, чтобы признаваться любовнику в столь нелепых затруднениях. (Потрахаться ей сейчас нужно, а не дневник этот дурацкий вести — авось и нервы на место встанут). Почти не исписанный лист бумаги будто смотрел на неё укоризненно. «Ты даже в сраном дневнике не можешь признаться в том, что тебя беспокоит — какая уж тут честность в отношениях». «Чертов Нассау погружается в хаос», — написала она, как будто это не было и так очевидно, без всяких записей. Зачеркнула слово «чертов». Элинор поклялась сделать все, от нее зависящее, чтобы однажды здесь стало по-настоящему хорошо и безопасно, но иногда ей казалось, что ее родной город проклят. «И как будто мало этого, люди от которых зависит безопасность Нассау, не ладят с друг другом». Говоря начистоту, Элинор и сама считала Чемберлена бесполезным некомпетентным идиотом, и временами ей хотелось прибить его на месте, но у этого идиота было под командованием несколько кораблей Королевского Флота. Ситуация была... раздражающей. «Всю жизнь зависела от кучки идиотов, и вот опять», — жирная клякса расплылась на бумаге вместо точки. Элинор тихо выругалась, ненароком мазнув по ней пальцем. Определенно, подобные записи — не ее призвание. Она честно пыталась вести себя как приличная дама — может, хоть так губернаторский совет перестанет шептаться за ее спиной о том, как «эта стерва мисс Гатри нашептывает губернатору на ухо», — и у неё уже губы болят от того, что приходится вслух выражаться исключительно вежливо — ни «блядь», ни «нахуй», ни каких-либо других ругательств, — но уж даже в письменно виде строчить эту благовоспитанную ересь — сущее издевательство. И как только Вудс ухитряется быть таким вежливым с утра до ночи, когда кругом столько бестолочей?

***

Вудс вывел сегодняшнюю дату в лежащем перед ним журнале. Дисциплина прежде всего, напомнил он себе. Каждодневные записи были привычкой, оставшейся со времен кругосветного плавания — это успокаивало и помогало собраться с мыслями. Иногда. А иногда —  нет. «В Нассау творится черт знает что», — начал он, зачеркнул «черт знает что», написал «какой-то бедлам», зачеркнул все предложение и написал «День прошел плохо». Подумав, добавил: «Все бесят», — и в скобках дописал: «кроме Элинор». Зачеркнул «все бесят». Написал: «Окружающие испытывают мое терпение, но мисс Гатри — приятное исключение». Вежливые слова у губернатора Нью-Провиденса стремительно заканчивались.