Ласточкино гнездо

Ричард сложно привыкает к легкому, легкомысленному «Росио». Рокэ так зовут в Алвасете. Братья Рокэ, поддразнивающие его именем, за четыреста лет ставшим, кажется, в кэналлийском почти исключительно женским, а до этого бывшим большей частью мужским. Замковый персонал старшего поколения… так и просится «старые слуги» на язык, — оказавшись пускай в современном, но все же устроенном близко к прежнему укладу замке, Дик легко вспоминает старые слова и привычки, каждый раз путается, пытаясь сообразить, принято ли сейчас вежливо не замечать прислугу, чтобы не затруднять их работу, или же относиться к ним как к домочадцам, или распоряжаться привольно — впрочем, это последнее все-таки, к его радости, неуместно, он ведь гость тут, на Белой Скале… Так вот, замковый персонал старшего поколения говорит «дор Росио», если вовсе не «дор Росито», очевидно еще помня и юношу в драных джинсах с цветных фотографий, встречающихся иногда в личных комнатах и «домашних» гостиных на полках, и мальчишку в шортах до колена, с широкой хитрющей улыбкой без одного зуба из набитого черно-белыми снимками фотоальбома доры Долорес. Только лишь герцогиня Долорес, кажется, и говорит «Рокэ», когда хочет быть строгой, журит младшего сына, склоняющегося к ней с поцелуем — за долгое его отсутствие, за то, что не привез раньше Ричарда познакомиться. Но «Росио» говорят все — кроме тех, кто говорит «соберано». И лишь Ричард со своим «Рокэ», да еще и временами сбивающийся на «эр». В этой жизни тому, впрочем, нравится отчего-то старое обращение, как нравятся ему и прочие мелочи, раз за разом доказывающие их связь более давнюю, чем всем кажется, уходящую корнями куда глубже известняка в рвавших душу развалинах Алвасете два года назад, куда глубже старенького фундамента надорского Талиспаса, по капризу министра заполненного кэналлийцами, обучавшими любопытного мальчугана своему наречию. Корни их связи тянутся сквозь археологические срезы, нанизывают на себя и подземные реки политических дрязг, и слои потемневшего от крови войн и междоусобиц песка, ядовитые пласты соли, которой посыпали память Ричарда, герцога Окделла, гниль ренквахских болот, Кабитэлу, рассыпавшуюся булыжниками своих сданных — не взятых — стен, разворошенный гроб Октавии, захороненные неведомо где кости Алана… Рокэ нравится слышать от Дика доверчивое, привязчивое «эр Рокэ», сейчас глупо звучащее, по-деревенски, да и прежде уже устаревшее и раздражавшее, выражение уважения к равному в лагере людей, Алвами, вообще-то, весьма презираемых… Сейчас Рокэ светло улыбается, когда Дик шутит: «Слушаю эра», сейчас Рокэ смеется проказливо, заставая врасплох шуткой ли, неожиданной лаской ли, когда Дик восклицает: «Эр Рокэ!» — возмущенный, смущенный, восхищенный, как в старые времена… Рокэ даже признался — ему и тогда стало нравиться... В Алвасете никто не говорит «Рокэ», кроме Ричарда и герцогини Долорес изредка. Здесь говорят «соберано», что привычно, знакомо, это Ричард может понять. Но еще говорят «Росио» вместо «Рокэ», и вот это уже так странно. Рокэ слишком идет его имя, глуховатое, сильное, жесткое. Идет к лучикам в углах глаз, к саркастической едкой усмешке, к церемонной его вежливости или к наглости его надменной. Ричард помнит, как сон, что звал — или только мечтал Круг назад называть — своего эра просто по имени, будто дорос, как Эмиль себе позволял, и Робер, кажется… Рокэ — вскакивал на коня, укрощая его, только что угрожающе крысившегося; Рокэ — взглядом осаживал генералов и собственных судей, Рокэ — пел, так что сердце рвалось из груди, Рокэ лаской небрежной по растрепанным волосам едва не заставлял Дика плакать… Соберано Рокэ откликается на «Росио». Может быть, ему это приятно? Дикон рад, что они не так часто бывают в том замке на Белой Скале. В городской их квартире спокойней и проще, во владениях же семьи Алва Дику странно, неловко, особенно когда Рокэ оставляет его, уходя в кабинет, разрешая бродить где захочет и наказывая опасаться мелюзги — в замке вечно хватает черноволосых, загорелых детей, бесконечные многоюродные кузены, кузины, племянники и племянницы, тут и внуки Рамона, и младшенькие Рубена, и дети семьи Салина, и еще кто-то. Ричард их не различает, Паоло — просто благословение то, что Паоло тут, безопасником в группе Хуана, — называет их просто «галчатами». «Воронята же», — думает Дик. Но какие они воронята, постоянно смеющиеся и галдящие, быстрой стайкой летающие то по саду, то по коридорам, из крыла в крыло или от флигеля к флигелю, только-только затихнет — убежали на море — и снова звенят голоса, когда дети на кухне, прожорливые с купания, уминают уже приготовленное угощение. Дикон думает: «Ласточки», Дик понимает: ласточки. Он звонит младшим сестрам, говорит, что скучает по ним, Рокэ слышит — тут же предлагает позвать их, даже не предлагает, сразу же начинает что-то организовывать, почти вызывает Пако, набирает уже сообщение своей племяннице, дочке Карлоса, спрашивая, не желает ли та развлечь северных гостий, Ричард с ним тогда чуть не ругается. Потом оба с трудом извиняются: Рокэ за бесцеремонность, Ричард — что резковато его осадил, а ведь Рокэ хотел порадовать... Жить с Рокэ вдруг оказывается совершенно иначе, чем встречаться, пускай даже раньше им, бывало, все же перепадала неделя-другая вдвоем. Они ссорятся по пустякам — больше не из-за прошлого, прошлое поросло быльем и повиликой, среди этих кладбищенских трав расцветают цветы, каких вовсе не ожидалось: они вместе смеются, вспоминая, как Рокэ пытался научить юного подопечного пить, а потом сам же стягивал сапоги с него спящего — Ричард в жизни бы не смог поверить, в той жизни, но в этой-то доверял. Они вместе грустят по величественным каштанам вокруг старой Нохи, срубленным век назад, а тогда изумительно пахшим… Рокэ тихо рассказывает о юности — прежней юности, — и Дик на одну сотую бье, но, может быть, приближается к пониманию того Алвы — своего эра, кровника, если и не возлюбленного, то друга несостоявшегося, почему-то сейчас в это абсурдно верится, Ричард же так хотел видеть именно старшего друга в нем, теперь может это признать. А еще в юном Рокэ из этих рассказов он узнает внезапно… Рокэ вздорный, капризный в быту, особенно под вечер, когда устает и выматывается. Дик ворчлив большей частью с утра, но его утра после внеочередных смен иногда совпадают с соберановыми вечерами, и тогда они нудно ругаются, а потом виновато ласкают друг друга, зацеловывая оставленные злыми словами раны — не раны даже, царапины… Рокэ много насмешничает и отшучивается, когда дело касается важного, и порой объясняет мало, а потом удивляет внезапным решением. Впрочем, Дик привыкает, Дикон с прошлого Круга к этому привыкал, вспоминая тот долгий марш вдоль Рассанны — а потом рывок до Польвары, долгую церемонию Фабианова Дня — а потом «Ричард из дома Окделлов, я, Первый маршал Алва»... Ричард все понимает — хотя сложно не обижаться, потому что и Рокэ — его мудрый, внимательный, проницательный Рокэ — он тоже в ответ обижается, как дитя. Они учатся все-таки объясняться без ссор, иногда Дикон попросту выжидает, не скрывая своих подозрительных, любопытных взглядов — Рокэ любит такое, он словно ребенок, который готовит подарок… Так, как правило, и случается — это часто безумно и несколько неуместно, будто очередной линарец в дар мальчишке враждебного лагеря, дорогая машина отделению Талигспаса среди гор и болот — но всегда очень лично, часто трогательно, неизменно щедро и радостно. Рокэ нежен в постели. Даже тогда, когда они оба жадны и несдержанны — все равно Рокэ нежен, все равно осторожен. Даже в те ночи их, когда властен — словно бы забывает про то, что Дик ведь не беспомощен и опять слегка выше и, возможно, сильнее его… Рокэ тихо постанывает, когда Ричард ведет. Доверяется с некой радостью, с непонятной усмешкой, словно это еще незнакомое, острое, но рискованное удовольствие, и такого его хочется заласкать до беспамятства, чтобы уже привык, чтобы верил — Ричард не подведет, никогда уже не предаст… «Росио» звучит странно. Это имя такое… легкое, тонкое, почти хрупкое. Не то что твердое «Рокэ». Это имя ребенка и юноши, имя кого-то вздорного и капризного, как эврот, но красивого, словно найери. Это имя кого-то, кто вообще не похож на убийцу герцога Эгмонта Окделла, кровника и врага, недоступного эра, неслучившегося товарища. Это даже не имя того, кто на собственных гордых плечах поднимал разрушенный город; не того, кто еще под завалом камней требовал новостей и расспрашивал о пострадавших; не того, кто вытаскивал до сих пор Ричарда из его личных воспоминаний, вины и кошмаров своей надежной рукой. Это имя такое новое… Это имя срывается шепотом с губ среди тысячи поцелуев словно само собой. Это имя звучит протяжно, когда Дик мягко просит прощения у дующегося возлюбленного, это имя звенит бесконечным, растерянным, ошеломленным восторгом, когда Рокэ ему показывает…. — Росио! Это Сона? Это… это она, правда?! Росио лишь довольно смеется — легкий, звонкий и яркий, а Дик слышит, что сам же сказал. К Росио оказалось непросто привыкнуть. Не проще, чем некогда к Рокэ. Ричард любит обоих. — Дикон, — шепчет любимый капризно и заговорщически, властно тянет за руку, уже тащит опять куда-то, снова что-то придумал, даже и не спросив, — ну же, юноша, утро, вставайте! Предлагаю слетать на пляж.