Возжелать Дьявола

С трудом разлепив глаза, охотник огляделся — и почти сразу об этом пожалел. От резкого движения голова закружилась, мир перед глазами поплыл, а тошнота накатила с утроенной силой. Запястья, стёртые до крови, нестерпимо жгли, напоминая о той белобрысой британке, что решила взять его в заложники. Где она теперь, Сэм не знал, но судя по дрожащим теням и гулкому звону в ушах, их встреча завершилась либо щедрой дозой седатива, либо сильным ударом по голове. Зрение упрямо расфокусировалось: окружающие предметы то становились пугающе чёткими, то размывались до уровня дешёвой мыльной оперы. Но одно Сэм понимал точно — он находился в неком деревянном здании. На стенах висели всевозможные инструменты, которые ему удалось опознать в своём состоянии: гаечный ключ, кочерга, лопата… «Плохое место для связывания», — вдруг пронеслось у него в голове. Ведь стоило ему выбраться, как он обязательно найдёт применение этой ржавой кочерге. Возможно, даже с особым вдохновением, когда доберётся до белобрысой вертихвостки. Его взгляд упал на мутное зеркало слева и на дверь. За ней, он был почти уверен, таилась британка. Сэм живо представил, как она, по всем дурацким клише, наблюдает за ним через скрытую камеру, поставленную где-нибудь в углу, куда он в таком состоянии точно не посмотрит. Или, что хуже, она стоит прямо перед ним — а он даже этого не замечает. Зрение, казалось, окончательно решило сыграть с ним злую шутку, поскольку на периферии медленно проступило расплывчатое зелёное пятно. Сэм попытался проморгаться, но видение не пропало. Напротив, чем дольше он пытался его игнорировать, тем настойчивее оно материализовывалось. Черты фигуры становились яснее, но всё ещё несли в себе это тревожное, почти болезненное ощущение чего-то знакомого. Сэм изо всех сил пытался проморгаться, стряхнуть это внезапное, липкое наваждение. Но внутри, в самой глубине его существа, зародился ледяной ужас, готовый поклясться: это был он. Чем сильнее его расфокусированный взгляд пытался зацепиться за ускользающие детали, тем отчётливее вырисовывалась светло-зелёная рубашка — та самая, которую он видел слишком часто и слишком давно. Словно назло появились светло-русые волосы, небрежно спадающие на лоб. Но самым страшным, тем, что сковывало его по рукам и ногам лучше всякой верёвки, были глаза. Те самые, насыщенного тёмно-синего цвета, способные проникать в самую глубину, вытаскивая на свет все нелицеприятные, болезненные тайны. Ему до отчаяния хотелось верить, что всё это — просто игра воображения. Последствие слишком сильной дозы седатива, ударившего по мозгам, галлюцинация, вызванная шоком — да хоть что угодно, лишь бы не то, что подсказывал разум. Но тот уже не шептал — он вопил, надрывался, гремел в черепе: «Люцифер, твою мать, вернулся!» Но зачем галлюцинациям вдруг возвращаться? Этот вопрос неумолимо возникал в его разуме. Ведь он был уверен — его персональный ад, этот навязчивый кошмар, словно проклятие, кончился. Закончился в тот момент, когда он, словно заразный вирус, передал это безумие Касу, обрекая ангела на собственную муку. С тех пор всё должно было стихнуть, угаснуть, раствориться в серой дымке прошлого, стать лишь ещё одной болезненной страницей в книге его нелёгкой жизни. Так почему же теперь? Почему именно сейчас, когда он, казалось, нашёл хоть какую-то хрупкую стабильность? По позвоночнику пробежала мерзкая, леденящая дрожь — холодная, липкая, словно само предчувствие надвигающейся катастрофы. И именно в этот момент глаза Люцифера приобрели кроваво-бордовый оттенок. Этот цвет вызывал болезненный отклик в глубине сознания, такой знакомый, словно Дьявол никуда и не исчезал, а лишь ненадолго отлучался. И от самого осознания своей очередной идиотской слабости, которая неизбежно проявлялась каждый раз, когда появлялся Люцифер, его охватил ужас. Ведь это означало лишь одно — история с Люцифером в его изломанном сознании ещё не завершена. Его личный ад, казалось, получил продолжение — более извращённое, более изощрённое, чем прежде. Одна только мысль об этом заставляла внутренности сжиматься, будто от предвкушения той чудовищной цены, которую ему, без сомнения, снова придётся заплатить. Он знал это. Даже лучше, чем хотел бы. Сколько раз он уже попадался на эти идеально расставленные ловушки — снова и снова шагал в них, словно не способен был иначе. А что уж говорить про третий раз… про его третье грехопадение было даже стыдно вспоминать, уж тем более на протрезвевшую, спустя годы, голову. Но хуже всего было другое. В конце, когда остатки здравого смысла окончательно покидали голову Винчестера, Люцифер всегда доставлял ему извращённое удовольствие. Это было почти мазохистическое наслаждение от осознания собственного потакания, от того, как он, Сэм, мать твою, Винчестер, сам поддавался навстречу очевидному злу и, что ещё более ужасно, желал ответной реакции. Желал жадных прикосновений в ответ, искренне хотел вновь ощутить этот властный захват за загривок, чувствовать запретный вкус его губ. Но это всё меркло по сравнению с тем, как в последний раз он позволил себе доминировать над Искусителем, наблюдать, как тот без тени притворства, без малейших пререканий подчиняется его воле. Их связь была противоестественной, не имеющей ни малейшего права на существование. И всё же именно это ощущение — этот блаженный привкус краткой, разрушительной близости, стирающей границы морали и последствий, — снова и снова позволял всему повторяться. А это проклятое зелёное пятно, словно символ его личного отчаяния и слабости, всё продолжало пульсировать перед глазами, будто насмехаясь. Время тянулось мучительно медленно, а Винчестер никак не мог прийти в себя. Предметы по-прежнему дрожали, тошнота накатывала волнами. Сэм уже даже перестал пытаться освободиться — не из страха, а потому что каждая секунда уходила на то, чтобы просто удержать контроль и не позволить сознанию окончательно сорваться. Как вдруг тишину разорвал резкий треск. Сначала глухие удары, потом визг металла о дерево. Кто-то ломился внутрь, не утруждая себя церемониями. Сэм резко выпрямился, инстинктивно напрягаясь. Сердце подпрыгнуло к горлу — не от надежды, а от готовности. Что бы ни шло через ту дверь, он встретит это лицом к лицу, с упрямой решимостью, несмотря на дьявольское пятно перед глазами и размытое сознание. Последний удар — и дверь распахнулась с грохотом. На пороге стоял Дин. — Сэм, я так рад тебя видеть. Я думал, что уже никогда не увижу тебя, — произнёс Дин, и в его обычно повседневном голосе прозвучала лёгкая, но ощутимая грусть. Эта интонация, эта несвойственная ему манера, тут же резанула слух. Возможно, (Сэм этого даже не отрицал) к нему вернулась его старая, родная паранойя, но Дин казался совершенно другим. Это чувствовалось во всём: в том, как он держал клинок — с непривычной, почти трепетной осторожностью, в том, как долго мялся, прежде чем перерезать верёвку, связывающую Сэму руки. И, чёрт возьми, это ни капли не свойственное сострадание в его голосе! Это было слишком нежно для Дина, такая словесная забота никогда не входила в их братские, часто грубые отношения. В разуме Сэма звучала немая сирена, кричащая о нереальности происходящего. И нет! Это никак не было связано с теми зелёными пятнами, что мелькали перед глазами всего несколько минут назад. Ведь если бы это был настоящий Дин, он бы точно ляпнул какую-нибудь неуместную шутку, привёл бы глупейшую аналогию с фильмом. Сто процентов пошутил бы про вызволение принцессы из башни, да добавил бы ещё что-нибудь из арсенала его фирменных глупых шуток. Но вместо этого он корчил гримасу обеспокоенности, хотя ему и не нужно было этого делать. Сэм и без того знал, что Дин волнуется за него больше, чем кто-либо в его жизни, так что ему вовсе не требовалось объяснять это неловкими жестами. — Ладно-ладно, Сэмми, твоя взяла, — лениво произнёс он, и в тот же миг щёлкнул пальцами. Мир будто дрогнул. Во мгновение всё вокруг вновь обрело пугающую чёткость. И тогда лицо Дина начало меняться. Сэм с ужасающей ясностью видел, как под кожей с влажным хрустом перестраиваются кости и жилы, как родные ореховые глаза брата закатываются, а затем, открывшись вновь, вспыхивают тёмно-синим — слишком знакомым, слишком неправильным оттенком. Это зрелище напоминало, как если бы старую кожу грубо натягивали поверх новой, свежей, влажной, с мерзким звуком рвущихся волокон. Всё это происходило на глазах, и когда процесс наконец завершился, на лице уже не Дина, а Люцифера медленно расползлась ухмылка, до тошноты уверенная, самодовольная, бесчеловечная. От брата не осталось ничего. Это было мерзко — видеть, как на лицо дорогого ему человека словно нарастали новые слои гнили, как каждая черта Дина постепенно исчезала, уступая место чему-то чужеродному. И Сэм бы соврал, если бы сказал, что это зрелище было проще, чем наблюдать перевоплощение оборотня. Нет. Это было хуже. Несравнимо хуже. Потому что в каждой секунде этого чудовищного превращения умирал Дин — и рождался тот, кого он поклялся больше никогда не видеть. Сэм ошеломлённо пялился на довольного собой Дьявола, не смея произнести ни слова. Он лишь судорожно глотал воздух, лихорадочно оглядывая комнату. За это время Люцифер успел опуститься на внезапно материализовавшийся перед ним стул. Он перевернул его так, чтобы спинка оказалась впереди, и уселся на сиденье, широко расставив ноги. Его брови были неестественно напряжены, а глаза горели неистовым, почти безумным восторгом. Это нежеланное воссоединение вовсе не ощущалось как торжественное, долгожданное событие, как, вероятно, грезил в своей голове Дьявол. Нет, это ощущалось как проклятие, как новое, неизбежное страдание. Как новые тайны, которые Сэм вынужден будет скрывать от Дина. Как, чёрт возьми, психическое отклонение, с которым ты бессилен. Сердце панически билось, а накопившееся напряжение раскалялось до невыносимого предела. А Люцифер в это время, казалось, медленно напитывался реакцией Сэма, пребывая, без сомнения, на пике наслаждения. Он смаковал этот момент, позволяя каждому испуганному взгляду, каждому напряжённому жесту Сэма отзываться в нём приятным покалыванием в пальцах. — Ох, Сэмми, я так скучал по тебе во время нашей разлуки, — с нежностью произнёс Дьявол, не спеша поднимаясь со стула и плавно приближаясь к Винчестеру. От такой позабывшейся сладости в его голосе по спине пробежала ледяная дрожь. — Знаешь, я был так опечален той новостью, что мне придётся делить одну койку с вашим ангелочком на побегушках, — с ядовитой насмешкой отметил он. — Ты же знаешь, что это было очень грубо так избавляться от меня? — Люцифер успел достаточно приблизиться, чтобы Сэм ощутил тёплое дыхание у своей шеи. — Наверное, уже представляешь, какую месть я обдумал за столькие годы, не так ли? — лукаво поинтересовался он. Ответа не последовало, но мысль Дьявола уже успела вызвать в голове охотника бурю сумасбродных идей. Да, он знал, как работает Дьявол: вопрос — мысленный ответ — воплощение. И всё же это не помешало Сэму прокрутить в голове парочку ну очень неприятных итогов данной ситуации. И когда буря мыслей в голове наконец хоть немного утихла, Люцифер, довольный тем, что услышал в тишине мыслей Винчестера, продолжил, почти ласково: — Ты ведь пытался избавиться от меня не из ненависти, а из страха. — Его голос стал мягче, почти убаюкивающим. — Ты боялся нашей связи. Боялся того, чего на самом деле жаждешь. — Он медленно опустил ладонь на верёвку, стягивающую Сэму запястья, и, будто невзначай, провёл по ней пальцами. — Но знаешь что? Ты не просто сосуд, Сэм. Ты — мой сосуд. И даже когда ты уговариваешь себя, что можешь отречься от меня… — он слегка склонился вперёд, и его голос стал на полтона ниже, — часть тебя остаётся голодной. Голодной по тому, что могу дать только я. Движение руки Люцифера было обманчиво плавным, пока на последнем слове она не дрогнула. Сэм почувствовал, как пальцы, уже успевшие соскользнуть с его рёбер, будто против воли возвращаются к пентаграмме в области ключиц. Там они на мгновение замерли. Затем, с навязчивой, почти ритуальной точностью, они вывели каждый острый угол звезды — и только после этого, удовлетворившись, медленно поползли вниз. Скованный по рукам и ногам, Сэм мог лишь беспомощно прикусить губу и отвести взгляд. Куда? Ах да — великолепный интерьер: покрытые пылью кочерга с лопатой, да мутное зеркало. Все эти предметы могли бы стать орудиями спасения, но сейчас были лишь немыми свидетелями его бессилия. И отчего-то взгляд Сэма задержался на зеркале чуть дольше, чем следовало. Ошибка. Большая ошибка. Потому что в отражении, сквозь мутную гладь, проступало нечто, от чего по коже пробежал лёгкий озноб. Его собственное лицо — искажённое гримасой отчаяния, бледное, с болезненно покрасневшими глазами, — и за ним, едва различимый, но слишком реальный силуэт. Дыхание перехватило. Сердце рванулось в грудной клетке, стуча так, будто пыталось вырваться наружу. Мир будто застыл — остался только он, отражённый, и Дьявол за его спиной. А когда их взгляды встретились, ответный блеск кроваво-алых глаз, проступивший сквозь мутную зеркальную гладь, сжал горло ледяным комом — не оставляя ни шанса вдохнуть. В этот раз всё ощущалось словно иначе — будто чуть более осязаемо и реально. Словно знакомая иллюзия вдруг стала чуть более… весомой. Его голос, казалось, проникал чуть глубже, чем раньше, а в едва уловимых жестах проскальзывало нечто новое, едва ощутимое, но способное заставить Сэма невольно задуматься: это просто его надоедливая паранойя, или что-то действительно изменилось? — Ты помнишь, как легко было сдаться? — поспешил вставить Люцифер, словно торопясь перебить его мысль, не дать ей оформиться в нечто осознанное. Его голос звучал мягко, почти заманчиво, но в нём было что-то липкое, тревожащее, от чего хотелось отстраниться. — Помнишь, как приятно было ощущать эту силу, эту власть, которая исходила от меня, но чувствовалась как твоя собственная? Он стоял уже почти вплотную, дыша в затылок, и Сэм ясно слышал, как его слова цепляются за кожу. Сердце колотилось всё отчаяннее, дыхание сбивалось. Воздух между ними с каждым вздохом становился всё более тяжёлым, вязким, как будто комната вдруг наполнилась невидимым ядом. Когда Дьявол наклонился ближе, почти касаясь губами его шеи, мышцы Сэма невольно напряглись. Жилы на шее проступили под кожей, будто тело само готовилось к удару — хотя тот не последовал. Только дыхание. Только обжигающее, слишком реальное дыхание, скользящее по коже. Дышать становилось всё тяжелее. Каждый звук, слетающий с его губ, проникал под кожу, — и Сэм ненавидел себя за то, что часть его всё ещё узнаёт в этих словах правду. — Ложь, — охотник произнёс с трудом, словно стараясь убедить не только Люцифера, но и самого себя в истинности своих слов. Ему было невыносимо. Сам факт того, что Дьявол стоял позади, что он был связан и не мог отстраниться, — уже рушил последние остатки самообладания. Каждое движение, каждое прикосновение Люцифера отзывалось в теле судорогой, по позвоночнику пробегала дрожь, превращаясь в тысячи мелких мурашек. И где-то на самом дне сознания, под всем этим страхом и ненавистью, снова шевелилось то отвратительное, предательское чувство — то самое, от которого он поклялся избавиться. Желание. Желание, которое он гнал, пытался стереть из памяти. То самое, которое упрямо всплывало, стоило Люциферу заговорить, стоило лишь оказаться непозволительно близко. А вслед за этим желанием приходило другое — ещё более пугающее осознание. Предательски тихий, выверенный до интонации шёпот Люцифера разъедал последние крохи сопротивления и заставлял Сэма с ужасом понимать: он снова начинает поддаваться. Словно в этом не было ничего предосудительного, Люцифер спокойно, почти небрежно положил ладонь ему на грудь — точно в то место, где бешено колотилось сердце. — Прислушайся. Оно жаждет власти, Сэм. Его взгляд сам собой скользнул к зеркалу, где всё происходящее выглядело ещё более неправильным, почти болезненно интимным — так, что воздух вокруг будто стал гуще. Он видел, как ладонь Люцифера лежит у него на груди, как большой палец едва заметно двигается в такт сердцу, и вдруг поймал себя на мысли, от которой внутри всё сжалось: отвращение и то самое, предательское чувство, которому не находилось названия, смешались в одно. Потому что в этом, чёрт возьми, было что-то притягательное. Мысль вспыхнула и обожгла. От неё Сэма передёрнуло, будто его окатили холодной водой. Он ненавидел себя за это — за то, что тело снова отзывалось, а разум, как всегда, не успевал вовремя поставить черту. — А ведь я, знаешь ли, могу устроить тебе выход из этого состояния, — протянул Люцифер, чуть склонив голову набок. Его голос звучал почти заботливо, почти по-доброму, и от этого становилось только хуже. — Могу дать тебе силу. Могу дать тебе то, чего ты всегда хотел… даже если сам себе в этом не признавался. Он замолчал, и, будто невзначай, провёл языком по губам — выверенно, с каким-то нарочитым удовольствием. И несмотря на очередной демонстративный вызов, Сэм не мог не задержать взгляд на таком заманчивом раздвоенном языке. На языке, что так хитро скользил по чужим, покрасневшим, влажным губам. По губам, которые, несмотря ни на что, тайно хотелось вкусить. Отлично, его ментальные отклонения даже не пытаются скрываться. А что… что если подыграть? — мысль мелькнула болезненным всполохом, настолько внезапно, что Сэм едва успел её ухватить. И тут же, словно опалившись, отпрянул от неё, стараясь загнать обратно в тёмные уголки сознания, пока дьявольский взгляд не успел её выцепить. — Так скажи мне, Сэмми… ты готов принять то, что твоё по праву? Ты готов наконец-то сказать «да» тому, что грызёт тебя изнутри? — Дьявол, казалось, не обратил никакого внимания на ту предательскую мысль, что уже пустила корни в разуме Сэма. «Сказать «да»…» — мысль пульсировала в голове, вызывая дрожь, будто отдаваясь эхом в висках. «Четвёртое грехопадение». Сама перспектива звучала отвратительно, хуже, чем всё, что он мог вообразить. Ведь прошлые — они хотя бы имели оправдание: борьба, отчаяние, помутнение рассудка. А теперь? Теперь всё выглядело осознанно. «Но ведь всё ещё можно исправить!» — вопил внутренний голос, надрываясь, будто цеплялся за последнюю грань вменяемости. Нет, не всё потеряно. Не сейчас. Не снова. И всё же… Сэм уже сам решил. Он согласится. Как бы безумно это ни звучало. Да и в конце концов — это всего лишь очередная иллюзия, не более чем жалкое послевкусие седатива, сладостно-мучительный кошмар, который совсем скоро рассеется. Может, это просто очередное помутнение, когда реальность кажется слишком убедительной, а руки Дьявола проходят сквозь плечи, не оставляя следов. Может. Уловив этот мимолётный, но предательски отчётливый посыл, Люцифер довольно оскалился — медленно, растягивая губы, с тем мерзким удовлетворением, будто наконец дождался момента, к которому так долго вёл. — Ты знаешь что это значит, Сэмми, — произнёс он, медленно проводя пальцем по щеке Винчестера. Холодное прикосновение, казалось, пронзило до самых костей. — Это конец борьбе. Конец страху. Конец этой вечной, изматывающей игре в прятки с самим собой. «Конец всем моральным устоям», — мысленно подыгрывал Сэм. — Именно! — воскликнул Дьявол самым восхищённым голосом. — Тебе больше не надо прятаться. Ты наконец обретёшь свободу, — Он сменил тон на томное дыхание, и его выдох, влажный и горячий, проник в самое пространство между ними, коснувшись губ Сэма. Тогда охотник взглянул на него снизу вверх, и в этом взгляде Дьяволу приглянулось нечто поразительное: надежда, нежность и вера. Сэм, чёрт возьми, верил. И Дьявол, к своему полному изумлению, тоже искренне верил. Люцифер не мог удержаться. Его истинный сосуд, полный такой хрупкой надежды, после стольких лет разлуки, такой яростной ненависти, казался таким… уязвимым. Когда Сэм так беспощадно молил о поцелуе глазами, его взгляд, такой невинный, скользил по губам Люцифера, а затем отводился, словно он боялся своего собственного желания. Всё обрушилось сразу, слишком много, слишком внезапно. Дьявол уже хотел поднести свои губы к губам Сэма, как, не в силах больше ждать, спросил: — Так и что ты ответишь, мой милый Сэмми? Люцифер буквально вцепился в него взглядом. Этот вопрос решал всё — настолько, что сердце начинало биться неистово, а по позвоночнику прокатывалась мелкая, неприятная дрожь. Но хуже всего было зловещее предвкушение, которое невозможно было ни спрятать, ни подавить. Он уже покопался в его мыслях и знал ответ, это не было секретом. Но это ничуть не мешало ему впитывать каждое сомнение Сэма, каждое неловкое отведение взгляда в сторону. Он не мог не заметить этого лёгкого сопротивления — того, как уже почти готовый ответить Сэм вдруг на секунду застыл, выдав лёгкое замешательство и неуверенность. Это мелькание сомнений было коротким, почти незаметным, но от Люцифера такое не скрывалось. «Но нет. Нет. Он уже решил» — так убеждал себя Дьявол, будто пытаясь заглушить собственную вспыхнувшую ярость от того, что Сэм всё ещё способен колебаться хоть на миг. Но когда молчание затянулось, и Сэм всё никак не произносил нужного слова, Люцифер уже не мог скрыть лёгкого раздражения. Он порывисто стиснул кулак и закусил изнутри щёку, будто удерживая себя от слишком резкой реакции. Он не мог дольше ждать. Ну как Сэм не понимает! Напряжение росло, и Сэм не выдержал. Он тихо, почти бесшумно выдохнул — так, будто выпускал из груди последние остатки сопротивления. И впервые за весь этот мучительный миг он поднял взгляд. Прямо. Глубоко. В самые глаза Дьявола — туда, где пульсировало нетерпение, злость и голод. И наконец произнёс: — Нет.