Это точно в последний раз?

«8»

      Они вполне могли познакомиться в школе, но отчего-то этого не случилось. Первый раз Чэн увидел мальчугана с очень светлыми короткими волосами в парке возле пруда. То есть первым, что он увидел, был велосипед. Почти как взрослый, с высокой рамой. Впереди у него была закреплена корзина, а сзади на багажнике... ого! Свёрнутый воздушный змей с яркими флажками на хвосте. Всего этого было достаточно, чтобы он отложил книгу, которую читал, на скамейку и поднялся, пытаясь разглядеть всё это великолепие как можно лучше. Уже во вторую очередь за этим шёл хозяин, гордо взиравший на него с чувством некоторого превосходства. С первого взгляда мальчишка Чэну не понравился, но когда он, ощущая неловкость, отвернулся, тот подошёл сам, ведя рядом свой замечательный велик, и предложил запустить змея. Благо погода была ветренной, а в середине парка открывалась большая поляна, где это можно было сделать. Змей удачно парил некоторое время в облаках, а потом они сидели на берегу пруда, слушали кваканье лягушек и болтали, без конца перескакивая с темы на тему. Цю, так звали мальчика, предложил встретиться и назавтра, но у Чэна на воскресенье был бассейн, английский и шахматы, а это значило, что времени просто погулять в парке у него точно не будет. Цю тогда посочувствовал, не понимая, нафига всё это, да ещё и летом, когда лучше всего — гулять.       А потом они обнаружили, что учатся в одной школе, только с разницей в год. Соответственно, Цю был в первом классе, а Чэн — во втором. Осознав, что на год младше, Цю было надулся, а потом спросил, будет ли Чэн водиться с ним, раз он не ровесник. И тот не задумываясь кивнул, потому что среди сверстников не нашёл никого, с кем было бы так легко общаться. А всего год — не такая уж и разница, чтобы считать кого-то «малышнёй». Так в жизни Чэна появился первый и единственный на долгие годы настоящий друг.

«10»

      Мама с папой любили смотреть фильмы в просторной уютной гостиной их большого дома. Папа постоянно был занят, поэтому делали они это не так часто и обычно поздно вечером. Тогда, когда Чэн уже укладывался спать. Такие дни он не очень любил, ведь мама не приходила пожелать ему спокойной ночи. Но сильно не обижался, понимая, что родителям тоже нужно проводить время только вдвоём. Тем более, что у мамы было не так много возможностей — Тянь рос шаловливым и шумным, и ей приходилось отдавать много сил и внимания младшему. Обычной для старших детей ревности к мелкому он не испытывал и с удовольствием сам возился с братом, помогая маме или давая ей немного времени для других дел.       Тем вечером Чену опять не спалось, хотя отец всегда настаивал на соблюдении режима. Ровно в десять вечера он дисциплинированно свернул покрывало на своей постели и лёг. Но сон не шёл, и он решил, может быть, фильм уже кончился, мама освободилась и проведёт немного времени с ним. Раздумывая таким образом, мальчик выполз из кровати и, стараясь не шуметь — всё же, комната младшего брата была совсем рядом – тихонько спустился в гостиную.       В полутемной комнате мерцал экран, и на нём… сперва он хотел было отвернуться, ведь это точно был фильм не для детей. Но неожиданно зрелище показанных крупным планом целующихся юноши и девушки захватило его. Тихая красивая музыка шла фоном, но даже так было слышно и влажный звук, с которым они делали ЭТО. Теснo соприкасались губами, чудом не сталкиваясь носами, пальцы девушки путались в волосах парня, а он обнимал её за талию — это стало видно, когда камера немного отодвинулась. Чэн всё же отвёл взгляд, чувствуя, что краснеет — до этого родители старались не показывать ему чего-то столь откровенного, а сам он как-то не интересовался. Переведя взгляд на родителей, мальчик увидел, что отец потянулся и поцеловал маму. Обычно на людях они только коротко касались губами щеки друг друга или же буквально на секунду встречались губами. Но на этот раз всё было иначе — их поцелуй был очень похож на тот, что на экране. И когда они всё же оторвались друг от друга, по шее Чэна прошлись мурашки. Мама обернулась, словно почувствовав его взгляд.       — Чэн? — строго спросил отец. — Ты почему ещё не спишь?       — Не ругай его, Дэм. Тебе же тоже иногда не спится, — мама поднялась, как ни в чём не бывало. — Давай я посижу с тобой, хочешь?       Конечно, он хотел. И был очень рад, когда мама ещё и протянула ему руку, поднимаясь по высоким ступенькам. Когда он устроился в своей постели, взбив для надёжности подушку, мама присела рядом.       — Ничего не хочешь у меня спросить? — лукаво прищурилась она. Казалось, мама всегда знала, о чём он думает, вот и в этот раз точно угадала. Вопрос не сразу сформировался в голове, но всё же Чэн сообразил, что именно хотел узнать.       — Мам, а зачем люди делают это? Ну... целуются.       — Чтобы показать, насколько они друг другу нравятся. Доверяют. Считают важным. Целуют тех, кого любят. Понятно?       Это было просто и понятно, и Чэн кивнул, довольный, устраиваясь поудобнее. Они ещё немного поболтали обо всякой ерунде, и он уснул очень быстро.       На следующий же день недавний разговор всплыл в его памяти. И когда они вдвоём с Цю зашли на пустую в это время дня дорожку в парке, не нашёл ничего лучше, чем без лишних предисловий дёрнуть его на себя, впечатываясь губами и глядя в расширяющиеся светлые изумленные глаза. Но друг пришёл в себя быстро, оттолкнув и, чуть переведя дыхание, спросил:       — Чэн, ты дурак? Ты зачем это сделал?       — Мама сказала, что люди целуются, чтобы показать, что кто-то тебе нравится. Что ты ему доверяешь и считаешь важным. Мне нравишься ты… — Чэн был растерян. Что он сделал не так? Цю не согласен? Не считает его важным?       — Ну ты и наивная душа, — на губах А Цю мелькнула нервная улыбка. — Не целуй парней, если не хочешь, чтобы тебя считали пидором. Чтоб такое — последний раз.       В отличие от Чэна, у Цю были старшие брат и сестра, и, очевидно, он понимал в этом больше. И всё же, Чэн не мог понять, в чём ошибся. И кто такой «пидор», он тоже не знал. Но на всякий случай кивнул — он показал свои чувства так, как умел, и счёл свою задачу выполненной. Пусть и вышло не так красиво, как в кино и у папы с мамой. Поэтому пожал плечами и ещё раз кивнул:       — Ага. Последний раз.

«14»

      Следующий случай произошёл, когда пришло осознание, что, несмотря на неотвратимо наступающее взросление, его чувства не изменились. Сколько бы людей он ни встречал — А Цю оставался самым близким. С годами их дружба становилась только теснее. Они проводили вместе столько времени, сколько могли. И у Цю, и у Чэна дома регулярно появлялся «лучший друг». Вместе им никогда не было скучно. А потом случилось это…       Чэн понял, что его симпатия простирается не только в дружескую область. Это произошло, когда они о чём-то поспорили. Слово за слово Цю послал его в известном направлении, вытягивая вверх средний палец. Чэн не обиделся всерьёз, но и оставить этого так не мог. Завязалась шутливая потасовка, в ходе которой А Цю повис у него на спине, придавливая весом, обнимая за шею… И вместо того, чтобы с азартом пытаться скинуть его на землю и продолжить весёлую возню, Чэн вдруг почувствовал нечто, что позже идентифицировал, как возбуждение. Обдумав это после, Чэн решил удостовериться. Осторожные эксперименты подтвердили — ему не просто нравится проводить с А Цю время. Он ему нравится вот прямо в этом смысле. Такое нельзя было оставлять в тайне, но просто так признаться было сложновато. Слова казались какими-то недостаточными, плоскими и пустыми. Поэтому он воспользовался тем, что показалось ему более наглядным.       Они тогда поехали кататься на великах. К тому времени у Чэна давно был отличный велосипед, дорогой фирмы, с переключением скоростей. И на этот раз Цю попросил поменяться и сиял, как новый юань, когда легко обогнал Чэна, взлетев в горку и поджидая, пока он докрутит педали до места, где они обычно отдыхали на старой облезлой лавочке в тени раскидистой плакучей ивы.       Было раннее субботнее утро, и большинство ещё наслаждались возможностью поспать подольше, а вот А Цю был безнадежным жаворонком – и вытащил его, слегка сонного, покататься с утречка пораньше, пока не так жарко. И теперь Чэн решил, что это отличный шанс. Посреди какого-то, наверное, интересного рассказа, который он совершенно не слушал, залипая на видневшиеся из-под широкого выреза футболки ключицы и мягкую улыбку на тонких губах, вдруг показалось, что вот сейчас — самое время… И он притянул за шею, вновь неловко утыкаясь губами в приоткрытый от удивления рот. На этот раз замешательство длилось дольше, и А Цю как-то рассеянно отстранился, медленно поднёс к губам тыльную сторону ладони и потёр, словно хотел стереть след этого, вот уже второго на их счету поцелуя. Голос хрипнул, когда он собрался с мыслями:       — Ты… это чо… Опять?       Мысль, что он не забыл то, что было аж четыре года тому назад, отозвалась теплом.       — Знаешь, мне кажется, я всё же имел ввиду именно это. Просто хочу, чтобы ты знал.       — А-а-а, — протянул он. — Понял. Но чтобы больше…       — Да, я знаю. Больше не повторится.       На удивление, особой неловкости его поступок не вызвал, и их общение продолжилось, как и раньше. Что ж, Чэна вполне устроило, что Цю принял к сведению его чувства. Но, видимо, ответить на них как-то более конкретно не мог. Смириться с этим было непросто, но Чэн приложил все усилия. В конце концов, ему было важно, чтобы именно этот парень оставался рядом как можно дольше. А друг действительно учёл и свёл к минимуму близкий контакт, ограничиваясь рукопожатиями, возникшими у них «своими» жестами и не переодевался при нём, чтобы не смущать.

«17»

      Старшая школа ознаменовалась новыми развлечениями. И вот однажды их пригласили на вечеринку к девчонке, чьи родители отбыли куда-то надолго, легкомысленно оставив в распоряжение дочери дом. Чэн не был любителем вечеринок — на них было слишком уж шумно. А вот А Цю, наоборот, любил компании, хотя обычно и отдавал предпочтение тому, чтобы просто шляться с Чэном или залипать дома в видеоигры с ним же.       Поначалу всё шло неплохо, пока к Чэну не привязалась долговязая девчонка — староста их класса, долго и нудно обсуждавшая с ним школьный проект, который он имел несчастье готовить вместе с ней и ещё парочкой лентяев, выполняя львиную долю работы. В итоге А Цю куда-то запропастился, и пришлось даже выйти потоптаться с Лин под казавшийся бесконечным медленный танец. Наконец, Чэн счёл свой долг выполненным, сказал девушке, что у него разболелась голова, и пошёл разыскивать А Цю.       Нашёлся он быстро… Вот только не один, а в обществе пышной блондиночки, разумеется, крашеной. Её имени Чэн даже не знал, а вот Цю, похоже, знал её гораздо лучше. Настолько хорошо, чтобы прижимать её за талию, а потом и огладить круглую попу, обтянутую слишком короткой юбкой. Девчонка хихикала и жалась к боку, поглаживая бицепс.       Он понимал. Понимал, что это естественно. И наверняка не первый раз. Но и смотреть, как Цю наклоняется, чтобы прошептать ей что-то в розовеющее ушко с яркой длинной серёжкой в виде сердечек на цепочке, было невозможно.       Чэн развернулся и покинул веселье. Внутри кипело и оплывало горечью и обидой. Хотя, на кого обижаться-то? На то, что сам такой дурак? Ему об этом ещё семь лет назад А Цю так и сказал. Но Чэн тогда не поверил. Зато верил сейчас. Дурак и есть. Идиот… ещё и пидор. Отвращение к себе и ко всему миру захлестывало. И что? Вот так всю жизнь и будет таскаться за ним, смотреть, как он клеит тёлок? Что дальше? Дьявол!       Он почти до утра мерял шагами пустые улицы, пытаясь хоть как-то абстрагироваться и не возвращаться с мазохистским упорством мыслями к тому, что происходило на вечеринке. И к тому, куда потом поехали А Цю с блондиночкой и чем там занимались. Потому что это не его, Чэна, собачье дело. И надо голову на плечах иметь – и ею думать… К утру он вернулся домой, выслушал возмущенную проповедь от отца, потому что телефон он, оказывается, оставил где-то. И даже сейчас в упор не мог вспомнить, где именно. Хорошо, что отец не поднял по тревоге охрану, чтобы разыскивали его по городу. Он вовремя явился, Дэминг был уже близок к этому… а назавтра пришлось идти в школу.       Настроение было ни к чёрту. Он не выспался, а о том, чтобы принять какое-то решение, не было и речи. Внутри продолжало плескаться и булькать мутное болото обиды, и он решил, что просто не будет встречаться с А Цю, пока всё это не осядет хотя бы немного. Вот только сам Цю с такой постановкой вопроса согласен не был. Он нашёл его на последней перемене в коридоре, когда Чэн возвращался из туалета, где долго умывался холодной водой, надеясь, что это вернёт ему хотя бы немного бодрости и самообладания. Не помогло…       — Хэй! — до тошноты радостный голос заставил плечи мгновенно закаменеть. — Ты куда свалил-то? Вечеринка была в самом разгаре. Да ещё и телефон оставил, разиня. Хорошо, что я забрал. Он у тебя и сел ещё, вот!       Чэн медленно развернулся, глядя покрасневшими глазами, в которые словно насыпали песка, на довольного друга протягивающего телефон. И всё, что буквально разрывало его изнутри со вчерашнего вечера, вылилось в хлёсткий удар по руке, от которого телефон отлетел, проезжаясь по плитке куда-то в сторону. Следующим движением он кинулся вперёд, движимый одним желанием — стереть с этой морды довольную лыбу. Как этот хер смеет так улыбаться? Сейчас, когда у него что-то внутри разбилось в крошево и саднит, как содранная кожа? Когда он столько лет терпит, находясь рядом, но не имея права ни на что, кроме как быть ему хорошим другом? Когда… Первый удар пришёлся в челюсть, и костяшки прошило болью. Чэн какое-то время занимался единоборствами, но сейчас словно позабыл вообще всё, что знал, видя перед собой только уже не улыбающееся лицо – и от всей души ненавидя. Кого и за что именно? Да какая разница!       Наверное, это был первый раз, когда они подрались всерьёз. До синяков и сбитых костяшек. Позже, в медпункте, после того, как их растащили одноклассники, некоторым из которых тоже досталось от обоих, пожилая медсестра, заклеивая ему нос пластырем, усмехнулась:       — Мальчики-мальчики… такому красавчику нужно беречь лицо. Может горбинка появиться. Хотя, у тебя и с горбинкой от девочек отбоя не будет.       Чэн про себя подумал, что девочек ждёт сплошное разочарование, но вслух ничего не сказал, не желая смущать женщину. Он чувствовал себя ещё более разбитым, чем с утра. С утра ещё была возможность помириться. А теперь, вспоминая, как в процессе драки он материл А Цю на чём свет стоит и желал ему сдохнуть… в этом были серьёзные сомнения. В голове звенело, когда он вышел из школы и побрёл, куда глядели глаза, один из которых слегка заплыл, несмотря на пакет со льдом, приложенный сердобольной медсестрой. И с каждым шагом становилось всё муторнее и больнее.       Он шёл всё быстрее и быстрее, пока не побежал по улицам. Куда угодно, только бы подальше от шарахавшихся с его пути людей. Вскоре улица вывела его к набережной. Погода испортилась, ветер нагнал плотных тёмных облаков. Море штормило, когда он вышел на пустынный пляж. Как раз под стать его состоянию. Глаза жгло всё сильнее, и чтобы не дать пролиться слезам, Чэн нашарил в кармане пачку сигарет. Даже сейчас он дёрнул уголком губ, вспоминая, как они учились курить. Вместе. Они всё делали вместе. Раньше. Больше этого не будет.       Огонёк зажигалки сносило ветром, но он крутил колёсико снова и снова, прикрывая кончик сигареты ладонью, пока он не загорелся, позволяя вдохнуть беловатый дым с уже немного привычной горечью. Только тогда отпустило невыносимое напряжение, и он опустился прямо на песок чуть поодаль от накатывающихся на берег мутных сизых волн. Глаза уставились на темнеющий горизонт, над которым неслись куда-то вдаль рваные клочки синих туч. Мыслей больше не было. Он даже не помнил, что говорил ему А Цю, когда заходил после него в медкабинет. Что-то же он сказал… Наверное, послал его туда же, куда до этого отправлял его сам Чэн. Туда ему и дорога… Подумалось, что стоит попросить отца перевести его в другую школу и переехать. Потому что видеть Цю и не иметь возможности поговорить с ним, натыкаясь на равнодушный или неприязненный взгляд — такого уровня пытку он себе представить не мог.       Его размышления прервал шорох шагов по песку и всего одно слово, прозвучавшее откуда-то сверху:       — Ладно.       Чэн вскинул голову, не понимая, что именно «ладно». Цю стоял возле него, приглашающе раскрыв руки. Всё ещё не вполне понимая, что он имеет ввиду, Чэн поднялся, отряхивая от налипшего мелкого песка мокрую задницу и смерил взглядом. Возле уголка губ был приклеен белый пластырь, такой же, как украшал сейчас его собственный нос. Взгляд как никогда магнитило сейчас к этим губам. И он сделал шаг вперёд, от греха подальше утыкаясь носом в крепкое плечо, слабо пахнущее сигаретным дымом и гораздо сильнее — до одури любимым запахом. И когда его едва-едва тронули за щёку — выпрямился в недоумении, выныривая из своего почти медитативно-блаженного состояния.       А Цю смотрел как-то сочувственно и чуть смущенно:       — Ну, ты же хочешь?       Вспыхнула ненормальная надежда, почти погребя под собой гордость. Хочет. Он хочет. Очень. Правда можно? Видимо, это отразилось на лице, поэтому А Цю зажмурился, кривя губы.       — Только сейчас. Последний раз. Хорошо?       Хорошо. Это было больше, чем хорошо. Поцелуй с лёгким привкусом крови и запахом йодистой соли, под низкими синими тучами над серым, как его собственные глазам, морем. Когда им невозможно было надышаться ещё и оттого, что ему почти отвечали. Почти. Чуть позже он счёл, что снова принял желаемое за действительное, и Цю всего лишь позволял себя целовать, совсем слегка приоткрыв губы. И только он, хмелея от ощущений, касался языком их мягкой внутренней стороны. Чтобы после, вспоминая об этом, дрочить до звездочек перед глазами, испытывая невероятно яркую разрядку.       Всего лишь поцелуй. Ещё один. Последний…       До окончания школы оставалось совсем немного, когда отец начал посвящать его в тонкости «семейного бизнеса». И однажды это обернулось проблемами. Он не успел тогда толком испугаться, как всё уже закончилось. Охрана разбиралась со стрелком, а сам он с удивлением разглядывал расплывающееся на белой рубашке ярко-красное пятно. Слишком яркое, как будто ненастоящее. В голове зашумело, он понял, что слишком часто и глубоко дышит, но унять дыхание и расползающуюся внутри противную дрожь не мог. Первым, кто оказался рядом, стал конечно же он. А Цю. Поймав его в падении, прижимая к себе и дрожащими руками гладя по затылку. Его голос звучал как будто издалека. Он уговаривал держаться, и что всё будет хорошо. Чэн держался, пока получалось, но потом всё же отключился, теряя сознание. Рана оказалась не такой серьёзной — пуля задела по касательной, но крови было много. Отец был недоволен — его сын не должен был проявлять слабость из-за дурацкой царапины. А может быть, таким вот неочевидным образом выражал испытанный стресс и страх за него. Что стало с неудавшимся киллером, Чэн не знал, хотя и догадывался.       С тех пор Цю вообще старался не отпускать Чэна ходить одного в школу и назад, вставая ещё раньше, чтобы приехать и встретить его у ворот дома. И только изредка, под давлением уж совсем непреодолимых обстоятельств, соглашался, скрепя сердце, «отпустить» его только с охраной.       — Кто тебя знает, — говорил он. — Не хотелось бы узнать из некролога в газете, что ты уже того.       На резонные возражения, что он ничего в случае повторного покушения сделать не сможет, Цю только пожимал плечами и снова встречал его. А однажды сказал, что собирается после школы отслужить в армии и стать телохранителем. Всё равно у его семьи не хватит денег на оплату учёбы в университете. На предложения же что-то придумать только отмахивался. Учился А Цю всегда хуже, как ни старался Чэн помогать ему. Просто ничего из школьных предметов, кроме физкультуры, ему не нравилось. И только совместными усилиями удавалось вытягивать Цю на твёрдые четвёрки.       — Меня охранять будешь? — шутливо вскинул тогда брови Чэн.       — А хоть бы и тебя. Твой отец точно будет хорошо платить, — в ответ пожал плечами Цю. И это было не совсем похоже на шутку.

«20»

      А потом А Цю ушёл в армию, и потянулись разбавляемые только редкими письмами и скупыми словами по телефону месяцы. Над каждым из писем Чэн подолгу корпел, стараясь рассказать как можно больше интересного, выискивая забавные факты и записывая по памяти истории. Даже присочиняя, только бы ему там было не скучно их читать. За первый год Чэн достиг некоторых успехов в эпистолярном жанре, и если бы его письма решил кто-то издать — они точно окупились бы, пусть и не стали бестселлером. Но он писал их только для одного читателя. И был счастлив, получая в ответ гораздо более простые и незамысловатые. Цю предпочитал рассказывать что-то вслух, а не писать. Но потихоньку папка с их перепиской становилась всё пухлее, и Чэн так и не смог найти в себе сил выбросить хоть один, даже самый мятый и чёрт знает чем заляпанный листок.       До ненормального часто вспоминались разные совсем, казалось бы, незначительные события и мелочи, которые отзывались разнородным ворохом эмоций.       Чэн закусил кончик ручки, сидя над неоконченным письмом. У него ещё была куча домашки, но это могло подождать. А вот его воспоминания подождать не могли и настойчиво стучались, желая быть выраженными на бумаге.       «Я вдруг вспомнил, как ты перед выпускным балом признался, что не умеешь танцевать. Может быть, тебе и не очень приятно вспоминать об этом, а вот мне вдруг припомнилось. Мы как раз шли с очередной надоевшей до чёртиков репетиции. Ты ещё послал к чёрту зануду-старосту, которая выговаривала, что ты с недостаточным выражением читаешь то ужасное стихотворение. Как будто для него можно было подобрать какое-то другое выражение, при котором слушатели не будут дохнуть со скуки, как мухи осенью. Ты неожиданно остановился тогда и даже ударил кулаком по столбу, как будто он лично был виноват в том, что тебе раньше не приходилось вальсировать. А когда я предложил научить тебя, ты долго не мог решиться. И так нервничал, как будто я предлагал как минимум пройтись на руках по улице вокруг школы. Хотя это вряд ли тебя бы взволновало. Ты уже тогда на физре легко это проделывал. В отличие от меня. Кстати, я стал ходить в качалку, так что приедешь — посмотрим, кто кого в арм-рестлинг. Только руку мне не сломай! Так вот, что-то я отклонился от темы. Ты стоял тогда на заднем дворе школы и курил одну за одной, только бы не начинать уже нашу «тренировку». До сих пор не могу понять, что тебя так смущало. Ведь вальс — это просто, буквально как «раз-два-три». Ты тогда мне за эту шутку чуть не врезал, но сейчас я могу без зазрения совести про неё написать. Страдай. В итоге я просто включил на телефоне первый найденный в интернете вальс и взял тебя за руку прямо так, с дымящейся в ней сигаретой. Ты оттоптал мне все ноги, но было очень весело. Мы ржали до вечера, но кое-как ты танцевать всё же научился. Подозреваю, нас видел кто-то из припозднившихся учеников, но слухи распускать они не решились. Уже тогда с нами побаивались связываться, да и выпускной класс… Неожиданно я понял, что до твоего возвращения осталось всего ничего, как и до твоего дня рождения. Прошлый год пришлось пропустить, так что в этом я должен подарить тебе что-то ценное. Что бы ты хотел…?»       Страница кончилась, а затем ещё одна, и только тогда Чэн запечатал конверт и, старательно лизнув, идеально ровно приклеил марку – завтра можно будет занести на почту по дороге в универ. А после со вздохом посмотрел на часы. Время близилось к полуночи, а о том, чтобы оставить несделанным домашнее задание, не могло быть и речи. Значит, опять не выспится. Но за очками не так видны синяки под глазами, за которые А Цю иногда дразнил его печальной пандой ещё в старших классах. Привычка сидеть далеко за полночь с книгой была у него давно. Примерно с тех пор, как погибла мама. И больше некому было прийти поболтать с ним перед сном… Теперь он сам обычно заходил к Тяню, чтобы тому было легче заснуть. Отец же никогда этого не делал.

«22»

      Он вернулся. И тут же собрался уезжать в тренировочный центр, с которым успел заключить контракт. Всё, что успел Чэн — вручить ему так долго и тщательно выбираемый подарок. А Цю попросил противоударные электронные наручные часы. Как ни настаивал Чэн на чём-то более стильном, но тот только хмыкнул — смысл тратить деньги на что-то дорогое и красивое, если потом придётся постоянно снимать или однажды у них отвалятся стрелки. Потому что, если постоянно бить по груше или по людям, как-то так оно и происходит. А Цю ещё в школе ходил в секцию по боксу.       Увидев его в первый раз после возвращения, Чэн невольно задержал дыхание. Он и раньше был красивым. Высоким, широкоплечим. А за два года в армии ещё больше набрал форму. Настолько, что футболка едва не трескалась на широкой груди и мощных бицепсах. Чэн тоже не был дрыщом, но по сравнению с А Цю явно проигрывал в габаритах. Впрочем, задачи соревноваться, кто из них больше похож на шкаф, у него и не было. И он мог просто с восхищением оглядывать друга, немного смущенно потирающего ещё более коротко стриженный, чем раньше, белый ёжик. Но неловкость длилась совсем недолго, и Чэн сразу потащил его в ближайший бар, чтобы выслушать истории, о которых А Цю не писал ему, и рассказать подробнее об универе, где доучивался, о старых знакомых…       Тогда они, кажется, впервые напились до такой степени, что выйти поодиночке просто не получилось. Их выпроводил персонал, поддерживающих друг друга и двигающихся строго по синусоиде. Причём обоих это порядком веселило, и они то и дело принимались ржать, пока не приземлились в ближайшем сквере на лавочку, вдыхая холодный ночной воздух. Сидя рядом, и всё же на некотором расстоянии, не без труда выскребли сигареты и зажигалку и закурили. Причём Цю так и не справился со своей, и в итоге Чэн просто поднял зубами тлеющую сигарету, предлагая такой способ прикурить.       — Ха… — выдохнул Цю, не без труда фокусируясь, чтобы поймать огонёк своей сигаретой. Затянулся с видимым удовольствием, выпуская к тёмному небу едва различимый в свете фонаря дымок. — Ты… кого-нибудь себе уже нашёл?       Вопрос был неожиданным. Не то чтобы Чэн не пробовал. В университете было полно желающих, как и предрекала школьная медсестра. Стоило ему пожелать… Но это и стало основным камнем преткновения. Ему не хотелось пустых отношений, в которых он никогда не смог бы дать человеку самого главного. Того, о чём так просто и так точно объяснила ему когда-то мама. Никого из тех, с кем он встречался, ему не хотелось поцеловать. Поэтому он свесил голову и медленно помотал ею отрицательно, не поднимая взгляд.       — Тогда…       На этот раз уже его потянули на себя, жёсткие, пахнущие куревом пальцы развернули лицо, и губы накрыли обветренные, сухие. Чэн закрыл глаза. Голова кружилась, кто знает, от чего больше — от выпитого или от неожиданно напористого и жаркого поцелуя. Больше А Цю не выжидал, а целовал сам, уверенно, и всё же нежно. Больше он ничего не делал, только поглаживал пальцем скулу, за ухом, и все чувства сосредоточились на том, как его язык проникает в рот – и исчезает. Снова и снова, как будто это нечто большее, чем поцелуй… Сколько времени это длилось, Чэн не осознал, но в какой-то момент его губы оставили в покое, напоследок болезненно прикусив. А Цю отвернулся, больше не глядя на него, и сцепил в замок руки. Внутри что-то опустилось, не давая дышать. Немного переждав, Чэн решил задать вопрос сам:       — Только сейчас? Последний раз?       И тяжело сглотнул, потому что А Цю поднялся, пряча глаза.       — Да.       На следующее утро он уехал из города, чтобы вернуться только через полгода, с разрешением на оружие и корочкой. Господин Хэ Дэминг лично провёл собеседование, что вообще-то было большой редкостью, и уже на следующий день штат Хэ Груп пополнился ещё одним охранником.

«28»

      — Зайди.       Телефон был отложен на край стола, а Чэн уже даже не пытался сосредоточиться на экране ноутбука. Свет, льющийся с потолка его кабинета на хрен-его-знает-каком этаже высотки, резал уставшие глаза, и он снял очки. За пафосными панорамными окнами было бы темно, если бы не городские огни. Чэн всегда чувствовал холодок от необходимости поворачиваться спиной к этому огромному стеклу, но всё никак не мог собраться и переехать в нормальный кабинет с нормальными стенами. Вечно находилось сто дел, да и смотрелось, в принципе, представительно. А сейчас он чувствовал себя одновременно злым, усталым и «голодным». Потому поднял трубку и вызвал лично, а не через секретаря или сообщением.       А Цю явился через неспешные семь минут, и раздражение чуть усилилось. Прикрыв тяжёлую бесшумную дверь в кабинет, так же лениво подошёл. Сегодня были дочерта официальные мероприятия, и даже А Цю пришлось надеть классический костюм, который ему явно не доставлял удовольствия, хотя и смотрелся отлично. Он с хрустом повёл шеей.       — Херовый день.       — Согласен, — вяло отозвался Чэн, тоже потирая затёкшую шею. — Задолбали.       — Что мне сделать? Могу убить кого-нибудь, если тебе станет легче.       — Интересное предложение. Хочешь премию за сверхурочные?       — Меня больше беспокоит, чего хочешь ты.       Чэн отодвинул кресло и встал, делая несколько шагов и оказываясь очень близко. Сильная хватка на шее – и внутри, пробивая привычные заслоны, закипает желание. Целовать. До перехватывающего дыхания, до тихого довольного рыка, когда наконец-то талию обвивают руки, до жадного прикусывания губ, оставляющего покрасневшие следы. Как в дешевом порно, с края стола падает папка с бумагами, на ходу теряя листы, когда он оказывается сидящим, широко разведя колени.       — Джун?       — Сказал, чтобы шла домой.       — Дверь?       — Запер. …       — Только сейчас. Последний раз, да?       — Да, да. Заткнись…       Мелкий дождь барабанил по стёклам, размывая силуэты. Яркий свет окатывал обоих, делая всё до боли резким, но прикосновения дарили ласку. Бесконечные поцелуи, выдохи в горячую кожу и первый тихий стон. Между ними не было признаний и обещаний, но прямо сейчас это не имело значения.       И это точно не в последний раз.