В России расстаются навсегда.

— Федь, не говори со мной более. Это никогда не заканчивается хорошо. Россия привстал со стула, нежным взглядом описывая друга. Милого и искреннего друга, что был столь приятен душе всего пару мгновений назад. Это тот самый друг, что поразил Европу своим ненасытным пристрастием к геройству, тот самый друг, пришедший в каждый уголок Земли, чтобы увидеть что-то новое для себя и показать это остальным. Он путешествует ради спасибо и налаживает связи с первого взгляда. Его любят и восхваляют, он вечный двигатель прогресса и вечный механизм развития. У него в ногах лежат моря, неподвластные живой природе, а над его макушкой проходит бесконечный космос, неизведанный, но желанный. Он покоряет и преклоняет, не теряет хватку даже, когда от него требуют обратного. Любить его воспринимается не желанием, а долгом. Он провоцирует судьбу, вновь выступая с плакатами о свободе. Его не контролирует ни бог, ни дьявол, он сам курирует их. Ведь только так, по его мнению он сможет обуздать ураганы и противостояния. В этом они похожи. Они хотят поглотить весь мир, пока в душе теплится надежда о прекращении войн. Так, чтобы мир развивался не из-за военных действий, так, чтобы обеспечить каждого живущего человека, закрыв его потребности. Мечта, сокрытая под пеленой сна, из раза в раз направляет в полёт мысли. Она указывает, чего хочет достичь, а они с восхищением любуются. — Кто так решил? С чего вдруг такое заявление?! — Альфред чуть не ломает стол, когда опираясь поднимается со своего места. Такой буйный характер, такой непривычно громкий голос. Иван каждый раз удивляется, когда на него повышают интонацию. Это столь забытое чувство тревоги по какой-то причине уже давно вызывает он, а не в нём. Не намерено, но одним своим взглядом он может поставить человека на колени. Не открыв рот, вокруг него бьются скалы и тают льдины. А за каждым вдохом следует повиновение самых непокорных. Это не то, чего он хотел добиться в детстве, но раз уж это единственный способ держать в узде свой дом и мысли, он готов играть эту роль каждый день. Это то, чего от него ждут. А он никогда не разочаровывает. — Федь, прошу, давай закончим на этом. Иван не помнит, что он делал раньше, когда возникала подобная ситуация. Хотя таковой и не припомнить. Россию никогда не задерживали, когда он намеревался уйти. Его всегда отпускали, то-ли из страха, то-ли он так быстро надоедал. Об этом неприятно думать, он ведь всегда хотел быть важным. Ему всегда хотелось, чтобы его любили. Чтобы к нему приходили домой без приглашения, только чтобы обнять, только чтобы напомнить, кто здесь любим. Точно не он. Но тот более и не возникает. Теперь это не его жизнь и не его мечта. Его мечта развить страну и подарить новым поколениям знания и желание развиваться. Это то, к чему его вели. Без будущего людей не видать и будущего страны, точно также, как и без прошедшей войны не видать мирного неба в будущем. Иван так сладко улыбался, так нежно проводил рукой по столу. Он прятал лицо в шарф и водил взглядом по комнате, он сомневался, ему было страшно. Непривычно страшно. — Союз.. Россия, ты останешься здесь и мы с тобой договорим! — США дёргает за ту самую нежную руку, притягивая к себе, как внимание, так и собеседника. Ему не потребовалась даже опоры, чтобы сдвинуть великий союз с места. Но Иван всё также улыбался, смотря в пол, лишь бы не пересечься взглядами. Они уже говорили. И после продажи Аляски, и после октябрьской революции, и после Великой Отечественной. И даже после начала правления антикоммунистической партии в США. Но это ни к чему не привело. Они снова этом кабинете, они снова говорят на повышенных тонах. Словно подобного никогда не происходило, словно они не догадываются, чем закончится их последняя личная встреча. — Альфред, — Союз осторожно снял сжатую руку собеседника со своей и положил себе на ладони, нежно сжимая и смотря только на неё, — я знаю, что часто словам своим противоречу, что часто делаю что-либо самовольно. Не обсуждая, не грозя, вопрос решаю добровольно. Ох, прости, заговорил стихами.. Иван неловко подошёл, чтобы взять обе руки Альфреда в свои и приложить к губам. Он бы действительно хотел поцеловать столь холодные руки напоследок, однако не имеет права снимать чужие перчатки. Эти родные перчатки. Сколько же всего встреч они повидали, и сколько же раз ударяли зазнавшегося человека или страну. Даже Союзу однажды попало, хоть он толком и не почувствовал. Подобные воспоминания всегда выводили на хохот, но на последней встрече совсем не хотелось вспоминать хорошее. Они расстаются, как враги, а не как приятели. Совсем скоро один из них превратиться в героя человечества, что резкими движениями станцует на останках другого. — Извини, что толком не смог с тобой повоевать. Наверняка ты разочарован, — ресницы подрагивают, когда Россия безуспешно пытается открыть глаза, — Я ведь столько всего хотел тебе сказать.. Я.. — Так говори, — США практически прислоняется к чужому туловищу, заглядывая в лицо снизу вверх, — Говори со мной. Россия сильнее сжимает руки, после чего замечает на своих перчатках мокрый след. Всё-таки не выдержал. — Прошу.. Больше не приходи ко мне. И не позволяй мне к тебе приходить. Я не хочу тебя видеть. Россия разучился говорить с подобным отчаянием: сдерживая слёзы и не прося помощи. Ему не впервой говорить всё прямо, и не впервой прощаться с кем-то. Но как же он отвык от этого. Из глаз, подобно ручью стекали забытые ранее слёзы. Ангельские водопады вновь заставляли сжиматься сердце, непривычно быстро бьющее по ребрам. Такое живое и непривычно родное чувство утраты. Плачет из-за какого-то мальчишки. Позор да и только. — Прощай, Альфред. Россия разворачивается, наконец покидая комнату переговоров и вытирая слёзы о старый шарф. Его всё равно остановят, но уже у открытой двери, прямо на пороге дёрнут за рукав. Не грубо, как раньше, а безнадёжно. — Ты даже не поцелуешь меня в последний раз? Не назовёшь любимым “Федей”? Ты не обнимешь меня, спокойно успокаивая и обещая вернуться? Как раньше, как в прошлые расставания! Ты не можешь так просто меня оставить! Может. И всегда мог. Но его съедала совесть, из раза в раз душила всё сильнее. Лично для себя, Иван неоднократно его бросал на произвол судьбы. Оставлял одного, более не обращал внимания, пока тот сам не приходил в дом к России. Только чтобы его увидеть, только чтобы обнять и напомнить, что о нём всё ещё помнят за пределами дома. Это было так давно. Россия выдёргивает руку и быстрым шагом удаляется дальше по коридору. А вслед ему шепчет старый друг, своим хлипким голосом, вот-вот сорвущимся из-за слёз. — Прошу, только обернись, и я положу всю Землю тебе к ногам. Но его никто не слышит. Его, как и прежде, игнорируют и забывают. Такое уже было, не только с Россией, но и с другими странами. Просто сейчас всё по-другому, не понятно насколько, но что-то изменилось. Его больше не любят. Но ему даже не удосужились сказать об этом лично. Альфред никому не обязан искать ответ, он просто терпеливо подождёт, пока ему скажут об этом прямо. Ему не привыкать ждать. Особенно Россию. А Иван, уже спустившийся по лестнице, медленно покидает пределы здания, думая то же, что и в конце последних нескольких встреч. — “Прошу, хотя бы в последний момент, сделай то, что умеешь лучше всего. Проигнорируй мои слова и приди ко мне на встречу.” Возможно, ему действительно стоило поцеловать старого знакомого на прощание. Но ноги запутываются, а в глазах темнеет. Окружающий его мир теряет краски, бледнеет и растворяется. Взгляд расфокусирован, мысли сосредоточены только на одном образе. Он смотрит на бегущего к нему зарёвонного коллегу. Какое громкое прощание.