«Пума» младший

      Время на настенных часах в гостиной перевалило за полночь. За окном давно стемнело; фонари включились в семь вечера, освещая пустые тротуары и дороги. Атмосфера таинственная и мрачная, как раз для меланхоличного настроения весной.       Апрель — ни мясо ни рыба. Между переменчивым, зачастую холодным мартом и теплым, даже жарким маем являлся золотой серединой.       Сону всё ещё не любил весну за капризную погоду, слякоть и слои одежды, но всем сердцем обожал за события, случившиеся в прошлом году. Они изменили всё: темп жизни, взгляды на многие вещи, цели, ценности и, в принципе, его самого. Тряхнуло не на шутку. Словно кто-то взял за шкирку и вытряс ненужное, то, что давно должно было уйти. Словно тяжёлая ладонь оставила красный след на щеке, выбивая не только поражённяй выдох, но и гниющую дурь.       Можно было предположить, что всё это сделал Рики, но нет.       Ким самостоятельно прокрутил мысли через мясорубку, очистил от лишнего, так сказать. Переосмыслил многое и принял важные решения, поменяв мнения. В каком-то смысле, он изменил внутрянку из-за Нишимуры, но не под его натиском.       Ему нравилась некая хрупкость и пугливость. Сону имел нестандартную манеру поведения: подвижную мимику, жестикулирование и звонкий голос. Рики не мог не умиляться природной уникальности. Будь время, он бы часами напролет любовался пышными ресницами, глазами, во время улыбки поджатыми на лисий манер, завсегда румяными щеками и припухлыми губами. Да, он конкретно зависал, слыша мелодичный смех и завидев лёгкую улыбку.       Ким внешне (и на ощупь тоже) мягкий, такой плюшевый. С ним невероятно няшно и удобно обниматься. Вот приходишь заебанный с очередного собрания полусотней якудз или трудного задания, а к тебе навстречу фигурка, укутанная во всё светлое и мягкое.       Ангел — не иначе.       Если Рики всё устраивало, то Сону нет. Самомнение было не на планке «норм», а на пару ступенек ниже.       Нишимура кто? Верно, якудза. А какими качествами они обладали? Холоднокровностью, бесстрашием и чем-то ещё.       Парень же мог похвастаться только острым языком и спонтанными решениями. Именно поэтому Ким решил меняться: тренировать силу воли, реагировать более-менее спокойно и сдерживать испуг при виде крови, глубоких ран и любых других повреждениях.       Статусу своего парня надобно бы соответствовать. Такой хрупкий хиляк, не сумеющий перевязать из-за трясущихся рук, ни к чему.       Рики предупреждал, что ранения и опоздания вкупе с опасной работой — обычное дело. Не стоило тратить нервы на переживания, где же его носит, и не спать до прихода домой. Наоборот, младший настаивал на полное спокойствие с другой стороны, а перед уходом всегда целовал в щёку, обещая не задерживаться.       И Сону обычно не волновался: принимал ванну, повторял конспекты и ложился спать (с ночником).       Но сегодня что-то было не так.       Слишком тихо — сердце стучало чересчур громко. На улице ни единого звука, машины не ездили, дома, большинство из которых были зашторены, молчали.       Сидя в гостиной и, по наставлению Рики задернув шторы, читая книгу, Сону не мог уснуть. Лучше просидеть до отключения организма или рассвета. Страх неизвестности происходящего с Нишимурой вгонял в рамки, в которых пошевелиться не было возможности.       Он должен привыкнуть.       Эта работа, как и другие. Просто в сотню раз опаснее и непредсказуемее.       Тишину разрезал громкий стук во входную дверь — Ким подпрыгнул, проглатывая восклик.       Стоило нажать на ручку и открыть проход, как в дом ввалился Рики. Грубо отталкивая в сторону вешалок, он прижался спиной к двери.       — Закройся на все замки, — шептал он, сбивчиво дыша.       Не успел Ким рта раскрыть, как тот побежал на кухню. Руки не слушались — становилось страшно.       Что могло произойти? Банда Рики нарвалась на неприятности? Их преследовали?       От алых разводов на двери стало тошно. Тревога подступила к горлу — щеколда выскользнула из пальцев, громко стукая. Из дверного проема тут же показался Нишимура, поспешив на помощь.       Панике ни в коем случае нельзя поддаваться, особенно рядом с другими. Большая вероятность, что оппоненты подхватят настрой и начнут накручивать себя.       — Иди в спальню, — также тихо указывал парень, проверяя три недавно установленных замка.       — Рики.., — взгляд был прикован к свежему, кровоточащему порезу. Ровная линия от плеча до локтя.       — Иди в спальню!       От восклика его пробила дрожь — глаза мгновенно намокли.       Кухня, а затем и гостиная за спиной, погрузилась во мрак. Окна в спальне были плотно зашторены и включен только ночник, вблизи кровати. Осторожность — главный приоритет спокойной жизни.       Хотя, как жизнь с якудза могла ассоциироваться со спокойствием?       Сону неплохо трясло — хотелось забиться в угол, поджать ноги к груди и закрыть уши, как в детстве. Он разве ребёнок? Нет, но страха оттого не меньше.       Взгляд бегал от дверного проема и тёмного коридора до закрытого шкафчика с аптечкой. Порез глубокий и слишком длинный. Как это вообще могло произойти? Рики часто приходил с ранками или синяками, но никак не с этим.       — Сону, — от неожиданности пальцы вцепились в тумбочку позади, сдвигая ночник, — я напугал тебя, прости.       — Н-нет, — даже голос дрожал. Какой же он жалкий.       Зрительный контакт не помог и не ухудшил состояние. Ветровка на правом плече разорвана в клочья, на пол капала тёмная кровь.       — Садись, я.., — с трудом отводя взгляд, сглотнул Ким, — я сейчас обработаю.       Покрывало придётся либо выпарить, либо выкинуть, как и ветровку, футболку и штаны. Кровь и следы им ни к чему.       — Не трогай, — услышав шипение и мат, указал тот. — Вдруг инфекцию занесешь.       В голове была поставлена галочка с пополнением запасов ваты, бинтов и спирта. Сону не знал хватит ли на нынешнюю рану, а выход в аптеку ночью, ещё и после задания, опасен.       За трясущиеся руки, заледенелые пальцы и беглый взгляд стыдно было до слёз. Рики смотрел пристально, выжидающе, чем только усложнял восприятие реальности. При виде размера и полос крови, дёгтем сочащейся из раны, начало трясти сильнее.       Ким не боялся операций, иголок и алых пятен. Он боялся, что не сможет помочь Нишимуре. Что из-за идиотского порядка «мне нельзя в больницу, потому что там могут вычислить» Нишимуре светили, как минимум, большая потеря крови и плохо перевязанная рана.       Про максимум думать не хотелось.       Брать ножницы — плохая затея. Рики сжал кулаки и застонал, ощутив прохладу металла. Сону не мог с собой ничего поделать, дрожь не прекращалась, а мысли кружили голову.       — Лисёнок, посмотри на меня.       Ресницы намокли от солёной влаги. Обещал себе: не паниковать и реагировать хотя бы на йоту спокойнее.       Нет, он не может так.       Тёплые ладони накрыли холодные, вынуждая поднять голову. Нишимура, закусив щёку до крови от стреляющей боли, обнадеживающе улыбнулся. Знал ведь, что напугает Сону до трясучки и каши в голове. Но второго дома у него больше не было.       — Мы столкнулись с одной нехорошей компанией. Они превзошли нас по количеству и напали. Честно, я не справился и уже на бегу получил это — подарочек от главаря, — большие пальцы поглаживали тыльные стороны ладошек. — Сейчас я дома, рядом с тобой. Мы в полной безопасности.       Голос звучал тихо и плавно, взгляд был наполнен искренностью. Когда он бежал из засады, страх колол под рёбрами, но не за себя, не за свою жизнь, а за Сону. Забежав в дом, парень молил всех богов, чтобы никакая шавка не увязалась хвостом. Путь проходил через переулки и невысокие заборы, чтобы перепрыгнуть было удобно. С раненой рукой, конечно, неприятно и неудобно было, но, что поделаешь?       — Обработай и сделай хотя бы перевязку, лисёнок, — хотелось бы притянуть к себе, обнять покрепче и, вдыхая родной сладкий аромат, долго-долно лежать. — А завтра я схожу к Чину, он закончит начатое.       Ножницы клацнули во второй раз. Обещание навестить лекаря, который помогал главе семейства, а теперь и Рики, сняло часть напряжения. Разрезанная ветровка и футболка были сняты, брошены к дверному проёму: ковёр в спальне мог впитать кровь.       Сону, меняя кусочки ваты, думал над прохождением курсов по первой помощи. Может, научиться зашивать?       Под «обработай» Нишимура имел ввиду стереть кровавые разводы. Как можно скорее и аккуратнее (вкупе с потряхивающими руками) Ким приложил плотно сжатую вату в паре миллиметров от пореза. Не давящая повязка, но хоть что-то.       — Подними.       Рики, сквозь скрип зубов и с помощью Сону, выпрямил руку. С венозным кровотечением они уже имели дело, а с артериальным... От картины, подкинувшей явно издевающаяся фантазия, «санитара» передёрнуло. Три начальных слоя и один фиксирующий — готово.       Рики не отводил глаз, следя либо за ладонями, либо за лицом. Тишина больше не пугала, ни действовала угнетающе. Свесив ноги с кровати, Ким собрал ватки и закрыл аптечку — на коленку опустилась ладонь.       — Ложись, — указы выполнялись безмолвно, — и руку положи на живот. Так будет лучше.       — Не включай свет, — прохрипел вслед Нишимура.       Кивок и быстрые шаги на кухню, чтобы выкинуть всё испачканное.       Дом стал непривычно мрачным. С переездом Рики к темноте пришлось привыкать.       Интересно, он поддерживал связь хоть бы с мамой? Она была приятной и понимающей женщиной, столкнувшейся с мужчиной, а ныне мужем — полной противоположностью.       Если Сону не подводила память, то старший Нишимура признавал Рики как якудза и правую руку, но не как сына. Они садились за один стол переговоров, принимали серьёзные решения и советовались, а после расходились, будто не были семьёй.       Фраза «я не считаю его отцом» закрепилась в сознании Кима. Тему семьи в разговоре он не поднимал. Знал, что воспоминания становления якудзой слишком свежие.       — Сону-я...       — Руку на живот положи, — подходя к краю постели, повторил парень.       Какие, блин, нежности! Перевязка хоть бы крепкая была.       Рики левой (ещё дееспособной) рукой огладил бедро, глядя жалобно, едва не слезливо. Намёк был понят, но, перед тем как лечь рядом, Сону самостоятельно положил руку на торс, придавливая. Ему вообще о себе думать надо, о порезе беспокоиться, а не просить нежностей.       Стоило Киму опуститься рядом, как его вновь схватили за бедро, требуя внимания. На вскинутые брови Нишимура похлопал по коленям.       Одна вещь, поразившая хозяина дома, — тактильность Рики. Раскрытые руки везде и всегда: перед сном, после сна, в гостях, на улице, в клубе. Вроде, приторная нежность и забота по всем канонам должны идти от Сону, но... клишированный сценарий — это не про них.       Особенно Нишимура любил обжиматься после заданий. Вваливался в комнату и просто ложился сверху, целуя, куда попадёт и руками забираясь под свитер. Ким мгновенно вспыхивал и краснел, посмеиваясь от щекочущих линий. Поначалу он не придавал значения приливу любви по приходе домой: соскучился или переживал, все дела. Но правда оказалась трагичной: боялся, что однажды не вернётся. Поэтому перед уходом целовал и круги выводил на ладонях, во взгляде передавая тёплую нежность, ночью едва ли не душил в объятиях и вскакивал по первому будильнику.       Сону, каждый раз вспоминая причину повышенной тактильности, закрывал глаза, глубоко вдыхая. К чёрту всю тревогу и эти «если бы».       — Лисёнок.., — надавливая на поясницу и намекая, чтобы на него легли и просто расслабились, шептал Рики. Кончик носа запутался в копне волос, втягивая запах шампуня. — Люблю тебя.       Выкинуть из головы табун мыслей и сценариев, где Нишимура не вернулся, не удалось. Щемящая боль странной теплотой разлилась по конечностям. Он не любил сидеть верхом: ноги затекали быстро, но, что не сделаешь ради Рики.       Поцелуи выходили медленными, тягучими и действовали успокаивающе. Ладонь забралась под одежду, пересчитывала рёбра и гладила талию, забавы ради ущипывая. Ким тогда подскакивал, недовольно бурча. Ему отвечали смехом в губы.       — Я так люблю тебя, — на репите клялся Нишимура, отрываясь от мокрой дорожки на шее. — Люблю и задыхаюсь. Я бы всю жизнь сидел вот так: обнимая и целуя тебя...       — Прекрати, — глаза напротив затянул туман желания.       Меж лицами несчастные миллиметры, но Сону не торопился сокращать их. Щёки покрылись густым румянцем — пятерни растрепали чёрные волосы на затылке. Своеобразный массаж в конец расслабил Рики, вынуждая простонать и откинуть голову.       Чёртова рана. Если бы не тот урод, неудобностей меньше было бы.       — А если я не могу «прекратить», — прикосновения спустились к пояснице, оттягивая резинку домашних штанов — дразнил. — Я хочу рассказать всему миру о любви к тебе, потому что не могу больше...       Очередной низкий стон, походивший на рычание, сорвался с губ. От перенасыщения эмоций, взбившимися в одном флаконе, он начинал бредить.       Ладонь накрыла полутвердый член сквозь ткань штанов — ягодицы в мести сжали. Сегодня они не зайдут далеко: обстоятельства не подходимые.       — Сону-я-я.., — тянул Рики, чувствуя узел, всё сильнее затягивающийся внизу живота. Тепло, исходившее от свитера и самого парня, возбуждало не меньше томных вздохов и прикосновений к груди.       Управлял всем Ким. В отличие от Нишимуры, никуда не спешил и хотел растянуть, подобно сладкой жвачке, удовольствие. Соприкасаясь лбами, светлая ладонь легла на щёку, оглаживая и тем самым удерживая зрительный контакт. Младшего сводил с ума долгий уверенный взгляд, особенно в такой атмосфере. Слабо выдыхая, Рики прильнул губами к внутренней стороне.       Целовать-целовать-целовать.       Сону, ёрзая на коленях, большим пальцем размазал предэякулят, на пробу проводя вверх и вниз. По телу прошлась приятная волна, заставляя согнуть пальцы на ногах — талию стиснули до красных пятен.       Нишимура жил по правилу либо всё, либо ничего. Однако по отношению к Киму он делал исключения. Только с ним он мог получить необходимую разрядку, не занимаясь полноценной любовью. Слово секс ему не нравилось, ведь звучало грубо и на деле было не лучше.       Совместная дрочка, конечно, не любовь во всех её красках, но и не секс.       Сил на размышления не хватало, да и время неподходящее. Внимание устремилось на Сону, носом уткнувшегося в изгиб шеи. Движения набирали темп, срывая с губ тихие стоны.       Нишимура не привык к получению заботы. Он отдавал, но взамен получал либо крупицу, либо ничего. Думал, что просто не суждено быть тем, о ком заботятся с разбитой осторожностью, но Ким преуспел и здесь.       Каждый раз по приходе с заданий (или без особой причины) его окружали любовью. Стоило Сону обнять или поцеловать первым — Рики уже готов. Приятно, когда на твои чувства отвечали открыто, без всяких подковырок. Приятно, когда и по волосам гладили, лежали под боком, внимательно слушали, готовили или покупали то, что ты любил.       — Люблю тебя, лисёнок, — в сотый раз выдыхал Нишимура, целуя куда-то в макушку.       Ноги свело в сладостной судороге, глаза зажмурились, а губы прокусаны до алых бусинок. Светлая кожа Сону пострадала от крепкой хватки, шея Рики подверглась бордовым засосам — всего поровну.       — И я тебя, и я, — спешно отвечал Ким, собирая липкость пальцами и усаживаясь удобнее.       К нему тянулись с новой, уже ленивой и теплой порцией обжиманий, но серьёзный взгляд остановил.       — Готовься ко второй перевязке, — кивая на правую руку, объяснился парень.       Нишимура надулся, словно ребёнок, которому не купили любимую сладость. Ким не хотел засыпать с тревожностью о плохо обработанной ране, поэтому приходилось идти на жертвы — уходить из горячих объятий.       Ну, ничего страшного. У них всё впереди.