Как приручить дракона

      Хогсмид сиял, как огромная рождественская шкатулка.       День был ясным, морозным и прозрачным, снег под ногами скрипел громко и звонко, лучи солнца растекались по улицам жидким серебром, превращая каждый сугроб в груду алмазной пыли.       Главная улица была увешана гирляндами: тысячи зачарованных снежинок, сплетенных в длинные нити, медленно вращались над головами прохожих, отбрасывая на снег голубоватые и золотистые тени. Над дверями висели венки из остролиста и омелы, и каждый раз, когда кто-то проходил под ними, из ветвей вылетала стайка мерцающих светлячков.       «Сладкое королевство» было убрано так, что напоминало ледяной дворец: витрины украшали сахарные сосульки, мерцающие всеми цветами радуги, над входом висел огромный леденец в полтора человеческих роста, за стеклом эльф в красном колпаке мешал в медном котле вязкую патоку.       У «Трех метел» было особенно людно: из труб валил густой дым, смешиваясь с запахом жареных каштанов и горячего сливочного пива. Над дверью висела гигантская тыква, покрытая ледяной глазурью — память о Хэллоуине, но теперь она больше походила на сказочный фонарь. «Зонко» сиял разноцветными иллюминациями, из лавки «Волшебные принадлежности» доносился звон колокольчиков, а у входа в «Флориш и Блоттс» стоял книжный развал: стопки книг, перевязанные красными лентами, и табличка «Все для подарков: от сборников баллад до трактатов по чарам».       Снег на крышах был таким пушистым, что казалось, будто их укрыли белым бархатом; с карнизов свисали длинные сосульки, переливающиеся на солнце, в воздухе пахло хвоей, мандаринами и горячим шоколадом — так, как пахнет только в канун Рождества, когда кажется, что чудеса действительно существуют.       Луна медленно шла по улице, прокручивая в мыслях список подарков. Для папы с мамой она приготовила все еще в начале ноября; папе — чудом выкупленный у заезжего торговца экземпляр «Руководства по выслеживанию невидимых сущностей» 1714 года издания, маме — изящный серебряный флакон для зелий, инкрустированный лунным камнем.       Проходя мимо сияющей витрины «Флориш и Блоттс», Луна сверилась с мысленным списком для друзей. Гермионе она уже приобрела уникальный нумерологический компендиум по византийским квадратным матрицам — Грейнджер точно проведет за ним всю рождественскую ночь. Гарри ждал профессиональный набор по уходу за метлой с редким маслом окопника, которое заставляло древко сиять, а Рона — огромная коробка коллекционных, лимитированных шоколадных лягушек с карточками знаменитых вратарей «Пушки Педдл», которых ему не хватало для полной серии. Для Невилла Луна выпросила у Спраут три луковицы редчайшей огненной герани, способной цвести даже в лютый мороз, Терри предназначались зачарованные защитные перчатки для квиддича из драконьей кожи, Майклу — стильный кожаный блокнот для тактических схем с самоочищающимися страницами, Энтони — старомодные, эксцентричные карманные часы, которые вместо времени показывали фазы планет и уровень концентрации магии вокруг.       Наконец, девчонки. Джинни Луна подобрала потрясающие огненно-красные заколки, мерцающие в темноте, Чоу — шелковый шарф темно-синего цвета, а для Падмы и Парвати нашла парные подвески из горного хрусталя.       Теперь оставался самый сложный, абсурдный и нелогичный пункт в списке — чай для Малфоя.       Весь вчерашний день Драко успешно ее игнорировал, и Луна окончательно, хотя и не без горечи убедилась, что его поведение на той Нумерологии было просто банальным чувством вины. Отчасти это было приятно — что он все же не совсем потерян и способен чувствовать вину, а не ушел в глухое отрицание, пытаясь выставить во всем виноватой именно ее, но все же факт, что Малфой был человеком, не вызывал ничего, кроме той самой горечи. Ну, не повел он себя, как последний мерзавец. И что? И ничего. Он где-то развлекается со своей слизеринской тусовкой, возможно, опять называет ее разными гадостями, или вообще о ней не думает, а она должна покупать ему чай и прокручивать в мыслях то, как он ей нравится и какой он придурок.       Господи, когда же это уже пройдет?       Луна начала подсчитывать.       Если перевести все на язык нейробиологии — когда Драко рядом, ее мозг вырабатывает гигантские дозы дофамина и норадреналина, но снижает уровень серотонина. Этот биохимический коктейль чисто физиологически не может выделяться вечно — рецепторы мозга просто сгорели бы от такого напряжения. Острая стадия одержимости объектом угасает сама по себе в среднем за год или полтора, когда гормональный фон неизбежно возвращается к стабильной норме.       Когда же он, наоборот, не рядом, у нее абстиненция, потому что мозг привык получать дофаминовые вспышки от его присутствия. Обида, злость и горечь — это нормальная реакция нервной системы на дефицит привычного раздражителя. Если полностью исключить близкий контакт с триггером (не разговаривать и не выискивать его глазами в Большом зале), нейронные связи, отвечающие за этот паттерн, начинают разрушаться. Процесс очищения рецепторов занимает около девяноста дней.       В практической психологии и нейробиологии привязанности есть эмпирическое правило: на полное избавление от безответной или закончившейся любви уходит примерно половина того времени, сколько эта любовь длилась. У Луны это длилось, наверное, около трех месяцев, так что ее нервной системе понадобится еще около полутора-двух месяцев, чтобы окончательно перестроить синапсы и начать воспринимать Малфоя как обычный, ничем не примечательный элемент хогвартского интерьера.       Ее мозг просто временно захвачен эволюционными механизмами, призванными удерживать внимание на сильном и опасном партнере. Это биология. Это пройдет.       Может, подсыпать ему что-то в этот проклятый чай? Не настоящий яд, а, например… слабительное? Нет, это неэстетично. И рвотное неэстетично…       Луна задумчиво прикусила губу, перебирая более приемлемые и нелетальные варианты.       Настойка икоты? Представив себе, как Драко пытается высокомерно цедить сквозь зубы оскорбления в Большом зале, но каждые три секунды громко и глупо икает, подпрыгивая на месте, она невольно хихикнула.       Или сыворотка правды. Не Веритасерум, его сложно достать, а так, легкий настой болтушки. Всего пара капель, и Драко не сможет удержать в себе свои истинные мысли. Пусть ходит по гостиной Слизерина и вместо привычного пафоса вслух комментирует, какая у Нотта дурацкая мантия, или как сильно он сам боится получить нагоняй от отца.       Или… Луна чуть сузила глаза. Зелье изменения голоса. Хватило бы одной чашки, чтобы его тщательно отрепетированный, бархатный, угрожающий баритон на ближайшие сутки превратился в пищащий фальцет, как у первокурсника в период мутации голоса. Или, еще лучше — краска для волос замедленного действия, чтобы его идеально уложенные платиновые волосы прямо во время лекции медленно и необратимо окрасились в неоново-розовый или кричаще-рыжий цвет Уизли. Тогда он немедленно утопился бы в Черном озере, не пережив позора.       Но изощреннее всего… Луна даже хихикнула вслух. Самая изощренная месть — экстракт миролюбия. В двойной дозе. Если Драко выпьет чай, блокирующий любые проявления агрессии и гордости, он на пару дней станет абсолютно благодушным и улыбчивым, начнет со всеми здороваться, делать комплименты гриффиндорцам и искренне, со слезами на глазах, благодарить домовиков за вкусный обед. Слизеринцы решат, что их лидера подменили или прокляли, а сам Драко после окончания действия зелья сгорит от стыда. И утопится в Черном озере.       Над последним вариантом Луна начала размышлять всерьез. Останавливало только то, что ей бы неизбежно прилетела карма, но… если в период, когда он будет добрым, сделать несколько колдографий, множество раз скопировать, спрятать копии, и пригрозить, что если он что-то ей сделает — эти копии улетят его отцу… вместе с тем самым письмом, которое Луна уже написала… и заодно письмо для папы, чтобы он активировал ядерное оружие против Малфоев…       Погруженная в эти мысли, Луна вошла в лавку «Чайный лист на площади»; Чоу говорила, что здесь, вопреки всем устоявшимся стереотипам о безвкусных британских купажах, можно найти по-настоящему достойные сорта. Она всегда крайне скептически относилась к тому, что пили в Хогвартсе, называя местный чай безвкусной крашеной водой с сахаром, но эту лавку выделяла особо: по словам Чоу, местный хозяин умудрялся заказывать правильный зеленый чай прямиком из Киото и хранил его в плотно закрытых жестяных банках, защищающих нежные листья от сырого шотландского воздуха, так что вкус получался чистым, терпким и без малейшего намека на ту ужасную горечь, которой обычно грешили европейские лавочники.       Полумрак лавки озаряли лишь отсветы старинных латунных ламп. Все благоухало сухой лавандой, пряной гвоздикой и терпкой бергамотовой цедрой, стены от пола до потолка были заставлены бесчисленными деревянными ящичками из темного кедра, на прилавках теснились пузатые стеклянные банки с высушенными бутонами чайных роз, палочками корицы и стручками ванили. Внутри не было ни души — даже пожилой продавец куда-то отошел, оставив на прилавке дымящуюся чашку.       Луна подошла к дальней полке, высматривая темно-зеленую банку с надписью «Черный дракон».       Вдруг колокольчик над входной дверью звякнул, впуская внутрь короткий порыв морозного воздуха. Следом до ее слуха долетел шорох шерстяной ткани пальто и тяжелый шаг.       Взяв с полки нужную банку, Луна обернулась.       Драко стоял в двух шагах от нее. Его волосы были слегка растрепаны ветром, на точеных скулах горел яркий румянец, глаза как-то лихорадочно блестели, скользнув по ее куртке, задержавшись на банке чая в ее руках и снова поднявшись к лицу.       — Лавгуд, пожалуйста, — тихим сорванным голосом произнес он. — Перестань от меня бегать. Нам нужно поговорить.       Луна вскинула брови.       — Бегать? Я от тебя не бегала. И я тебе уже все сказала.       Драко болезненно поморщился, словно ее слова снова полоснули его по живому.       — Ты не бегала, — глухо согласился он, сделав полшага назад. — Ты просто… выставила стены. И имеешь на это полное право. Я знаю, кем ты меня считаешь после всего, что я натворил с сентября. Эгоистом, чудовищем, придурком, который пытается отыграться.       Луна медленно склонила голову набок, не пытаясь ни возражать, ни подтверждать, ни дополнять список эпитетов.       — Я пришел не за реваншем, Луна, — его голос упал до отчаянного шепота. — Я не для этого шел за тобой от самого «Зонко». Сегодня на Нумерологии… я понял, что если снова промолчу, если просто прикинусь, что ничего не произошло, ты окончательно укрепишься в мысли, что я планирую какую-то дрянь. Я просто хотел… я должен был сказать тебе это без злости, пока я трезв и пока вокруг нет моих дружков. Ты права. Во всем. Я вел себя как урод. Но, Мерлин… я не ищу твоей жалости или чтобы ты упала мне на шею. Я просто хочу, чтобы ты знала: я больше ни одной гадости в твою сторону не допущу. Даже если ты до конца жизни будешь смотреть на меня как на пустое место.       Мерлин великий, подумала Луна, какая прелесть. Интересно, он эту речь заранее репетировал или это импровизация?       — Я знаю, что я права, — холодно отрезала она. — И знаю, как ты себя вел. Но чего ты сейчас от меня хочешь? Чтобы я тебя поблагодарила, что ты не планируешь никакую дрянь и решил поговорить со мной без злости?       Горько усмехнувшись, Драко медленно вытащил руки из карманов пальто и слегка приподнял ладони.       — Нет, я хочу…       — Ты не допустишь никакой гадости в мою сторону, потому что я больше этого не позволю, — перебила его Луна. — Это не ты тут такой снисходительный. Это я поставила тебя на место, потому что ты перегнул палку, ясно?       Он не опускал руки, так и держа ладони в этом безоружном сдающемся жесте.       — Я знаю, — произнес Драко так тихо, что его голос почти затерялся среди стеллажей. — Я… я заигрался в свою дурацкую слизеринскую гордость и получил по заслугам. Ты поставила меня на место, и это лучшее, что со мной случалось с сентября, потому что иначе я бы так и остался слепым идиотом.       Выглядел он действительно… искренним? Снежинки в его волосах таяли, оставляя на платиновых прядях капли влаги, и он не пытался стряхнуть их, поправить пальто или принять более достойную позу — просто стоял и смотрел на нее с какой-то болезненной надеждой.       — Я не жду, что ты забудешь все то дерьмо, что я наговорил, — Драко сделал осторожный шаг вперед. — Я хочу только одного. Позволь мне доказать, что я могу быть другим. Позволь мне хотя бы помочь тебе донести эти чертовы подарки до замка.       Луна окинула его оценивающим взглядом с ног до головы и усмехнулась краем губ.       — Интересно, — протянула она. — Ты сейчас разговариваешь со мной так, будто я какая-то принцесса, а не фрик.       Драко болезненно зажмурился на секунду, словно она его ударила, а когда открыл глаза, в его взгляде плескалось такое отчаянное раскаяние, что воздух между ними показался Луне наэлектризованным. Он опустил руки, но шага назад не сделал, упрямо оставаясь в пространстве ее тепла.       — Прекрати, — почти умоляюще проговорил он. — Пожалуйста, не называй себя так. Особенно сейчас, когда я… когда я готов проклясть каждый день, что позволял себе или кому-то еще даже думать о тебе… так. Ты не принцесса. Ты чертов гений, ты заставила меня полностью переписать все, что я знал о людях, и если я сейчас стою перед тобой вот так, то только потому, что у меня больше не осталось ни единого щита.       — Другими словами, — Луна удобнее перехватила банку, — если бы я не вынудила тебя извиниться и если бы не сказала все, что о тебе думаю, ты продолжал бы вести себя так же, как вел, но сейчас в тебе проснулась совесть, потому что я повернула к твоей физиономии зеркало, и тебе не понравилось то, что ты там увидел. Но послушай себя сейчас. Ты так подчеркиваешь, что шел от самого «Зонко»… серьезно? Это минут пять, не больше, всего ярдов триста. Ты делаешь упор на то, что говоришь без злости и без дружков, как будто я должна быть тебе признательна за базовую человеческую порядочность. Ты сам произнес это вслух: ты здесь только потому, что у тебя нет щитов. Не потому, что я важна тебе как человек, а потому, что тебе больше нечем защищаться от собственного отражения — но это твои проблемы, твои эмоции и твоя сломанная гордость, — она вскинула подбородок, глядя на него в упор. — Ты начал относиться ко мне по-человечески только после прямого шантажа. Почему я должна решать твой экзистенциальный кризис?       Он замер, не опуская ладоней. Губы дрогнули, превращаясь в бледную линию, в глубине глаз отразился болезненный шок, и Луне на секунду даже стало его жалко, но только на секунду.       — Ты не должна, — наконец хрипло сказал он, опуская руки, и шагнул еще ближе, почти вплотную, так что тепло ее пальто коснулось его груди, а в воздухе между ними отчетливо закружился шлейф его хвойного одеколона. — Я не прошу тебя верить мне сейчас. Просто не запрещай мне находиться на одном поле с тобой.       Драко наклонился к ее лицу так близко, что она видела каждую золотистую искру в его серых глазах и то, как судорожно бьется жилка у него на виске, и что-то внутри нее перевернулось, но…       — Я ничего тебе не запрещаю, — тихо сказала Луна. — Ты снова манипулируешь контекстом.       Вдруг из подсобки раздался оглушительный грохот — старый лавочник, видимо, не удержал коробку с жестяными банками. Она вздрогнула от неожиданности, подавшись назад, и Драко, будто пытаясь удержать на месте, опустил ладонь на ее плечо. Даже сквозь плотную ткань куртки Луна ощутила сумасшедшее тепло его руки, и по всему ее телу пробежали мурашки.       Чертова телесная память опять сработала против нее, и чертовы чувства зашевелились внутри еще сильнее, потому что он был красивым, несчастным, горячим и в эту минуту даже искренним, и ей захотелось… не простить его сразу, но…       Нет, сказала себе Луна. Ни за что. Он думает, это так легко? Он заставил ее чувствовать себя жертвой, он делал это специально, а сейчас она должна растаять… почему? Потому что он сделал общее задание на Нумерологии, за которое тоже получил отличную оценку, и потому, что прошел за ней чуть больше трехсот ярдов, выдал нормальное поведение за подвиг и снова попытался переложить свою вину на нее? Будто она запрещает ему к ней приближаться, будто именно поэтому он, такой несчастный, преодолел эти ужасные триста ярдов даже без дружков и трезвым!       Он хочет быть мучеником? Хочет заслуживать ее прощение?       Ну посмотрим, насколько его хватит.       Шаги продавца за портьерой становились все ближе. Драко неохотно скользнул ладонью вниз по ее предплечью, оставляя за собой шлейф обжигающих мурашек, и наконец отступил на полшага.       Луна приподняла подбородок.       — Хочешь быть страдающим рыцарем — оплати этот чай и донеси до замка все мои покупки. Только учти, — строго добавила она, — это не значит, что я тебя простила. Это не подвиг. Это не твое снисхождение. Это не делает тебя героем. Это самое банальное внимание на уровне первого курса, и если ты к этому не готов, у тебя есть шанс отказаться прямо сейчас.       Драко посмотрел на нее сверху вниз, и на его лице отразилась прежняя упрямая гордость, и Луна была уверена, что он откажется, но тень этой гордости вдруг растаяла.       — Я готов, — твердо ответил он. — Если для того, чтобы ты просто не стирала меня из своей реальности, мне нужно побыть мальчиком на побегушках — я побуду им.       Резко развернувшись к прилавку, Драко уверенным движением выложил перед продавцом горсть золотых галлеонов. Луна закатила глаза: вы поглядите, какая жертвенность, мальчик на побегушках, будто он не чай купил, а весь Хогсмид ей к ногам бросил и на своем горбу этот Хогсмид к Хогвартсу дотащил, а она еще и не оценила!       Перехватив банку одной рукой и прижимая к бедру, Драко решительно обошел Луну, толкнул дверь лавки плечом, удерживая раскрытой, и выжидающе посмотрел на нее. Луна скользнула мимо него на заснеженное крыльцо.       Солнце катилось к закату, рассыпая по улице пригоршни алмазной пыли.       Драко перехватил коробку поудобнее обеими руками, укладывая на предплечье, встал чуть левее, закрывая Луну со стороны проезжей части, и молча кивнул в сторону замка.       — Знаешь, что еще интересно… — заговорила она, шагая рядом с ним. — Твоя удивительная способность выворачивать слова наизнанку. Буквально минуту назад ты умолял, чтобы я позволила тебе хотя бы помочь донести эти чертовы подарки, а когда я согласилась — мгновенно нацепил маску страдающего раба, чтобы я, упаси Мерлин, не забыла, на какие жертвы ты ради меня идешь. Вот только купить чай и подержать коробку — это не статус мальчика на побегушках. Это поведение нормального человека, который накосячил и пытается это исправить.       Он замер на заснеженной тропинке так резко, словно его на полном ходу приложило заклятием Оцепенения.       — Ты подсознательно ищешь способ обидеться на меня в ответ, — спокойным голосом продолжила Луна. — Ты как бы говоришь: «Посмотрите, какая она жестокая, заставляет меня прислуживать». Это очень удобная позиция. Если ты побудешь жертвой достаточно долго, то в твоей голове баланс восстановится, и ты решишь, что мы квиты. Но я не собираюсь играть в эту игру. Ты не слуга. Ты просто парень, и ты просто несешь пакеты, потому что у тебя проснулась совесть. И то, что ты делаешь это с таким лицом, будто спасаешь весь магический мир, выглядит довольно комично.       Драко молчал.       Ну все, подумала она. Сейчас он швырнет коробки в снег, скажет что-то уничтожающее и уйдет. Или не скажет, швырнет и уйдет молча. Если вещи разобьются, их можно починить Репаро, но часы для Энтони слишком хрупкие, и магическое вмешательство может испортить механизм, значит — нужно просто вовремя перехватить подарки. Акациевая палочка в рукаве пальто тут же нагрелась, давая Луне понять, что готова реагировать.       Драко ничего не швырял, просто смотрел на нее, и на секунду в его глазах промелькнула почти беспомощная растерянность — а потом губы тронула странная, горькая и непривычно живая усмешка, и напряженные плечи заметно опустились.       — Мерлин, Лавгуд… — глухо сказал он. — Ты просто невыносима. Ты вытряхиваешь из меня все дерьмо до последней капли. Ладно. Ты права. Опять. Никакого спасения мира. Я просто несу коробку, и у меня просто чертовски плохие актерские навыки, раз это выглядит так глупо со стороны.       — Я не сказала, что это глупо, — Луна прошла мимо него, теперь шагая впереди. — Я сказала, что это комично. Прекрати придавать моим словам иной контекст.       Через три секунды Драко нагнал ее за несколько размашистых шагов, снова пристраиваясь чуть левее, чтобы закрывать от ветра, и подарки уже нес без всякого напускного трагизма — просто прижав к боку, как обычную ношу.       — Комично так комично, — тихо согласился он. — Больше никакого контекста. Обещаю. Раз уж я обычный парень с коробкой, то буду соответствовать.       — Это же для тебя хуже всего, правда? — Луна не смотрела на него, наблюдая за танцем снежинок перед собой. — Потому что обычные люди не имеют сценария, а ты всю жизнь живешь по методичке своего отца, где каждый шаг отрепетирован. Ты привык, что каждое твое действие должно иметь вес, вызывать шепот за спиной или страх, а тут вдруг выясняется, что мир не крутится вокруг твоей персоны, и твое раскаяние — это не историческое событие. И у тебя экзистенциальный кризис, потому что стать обычным — значит начать думать своей головой, чувствовать без оглядки на то, что скажут Крэбб и Гойл, и совершать поступки просто потому, что так правильно, а не потому, что этого требует твой статус.       Драко замер и сбился с шага, но тут же ускорился, чтобы снова поравняться с ней, упрямо подставляя плечо под колючий зимний ветер.       — Хватит, Лавгуд, — негромко произнес он. — Ты права. Мир не крутится вокруг меня, а Крэбб и Гойл могут думать все, что их скудному уму угодно. У меня нет сценария на этот случай. Но если это цена за то, чтобы научиться думать своей головой и… чувствовать без оглядки на чужие шепоты, то я готов заплатить ее до последнего кната. Даже если тебе это кажется комичным.       Луна усмехнулась.       — Вот видишь. Ты до сих пор пытаешься контролировать ситуацию через свою покорность и скрытый вызов: «Смотри, я отдаю все, что у меня есть, что ты еще от меня потребуешь, жестокая Лавгуд?». Ты выставляешь меня палачом, а себя — безвинной жертвой обстоятельств. Потрясающий ментальный трюк. Тебе кажется, что если ты напустишь на себя вид оскорбленной добродетели, покорно сносящей мои насмешки, то я почувствую себя виноватой. Вот только, — она наконец посмотрела на него, — со мной это не сработает.       В который раз он замер на месте, и Луна заметила, что он покраснел — или от мороза, или от стыда, или от того и другого; из-за светлых волос он, как и она, краснел быстро и легко.       — Мерлин… — Драко издал тихий горький смешок, качнув головой. — Я даже не замечал, что делаю это. Я настолько привык просчитывать, как мои слова выглядят со стороны, что… опять все испортил. Прости. Я просто… я действительно не умею по-другому, но чертовски сильно хочу научиться.       Луна покачала головой.       — Красивый лозунг, Малфой. Ты до сих пор ждешь от меня похвалы за то, что просто осознал свою проблему. Осознание — это только первый шаг, а ты ведешь себя так, будто уже прошел весь путь и заслужил награду. И это потрясающая тактика защиты — признать свою слабость, чтобы тебя перестали бить. Ты снова перехватил инициативу и заставил меня выбирать: либо быть понимающей наставницей, либо бездушной стервой, — она остановилась, повернувшись к нему лицом. — И послушай себя: «я не замечал», «я привык», «я испортил», «я хочу». Твой фокус внимания так и не сместился с твоей собственной персоны ни на дюйм. В твоем раскаянии все еще нет меня — только твои личные успехи и неудачи, в которых я почему-то должна выступать судьей.       Драко опустил голову так, что пряди волос упали ему на лоб, и с губ у него снова сорвался горький глухой смешок, окрасившись паром в морозном воздухе. Когда он снова поднял взгляд, на фоне яркого снега казался бледнее прежнего. Аккуратно перехватив коробку одной рукой, он вытащил вторую из кармана пальто и его ладонь замерла в воздухе между ними.       — Твоя правда снова бьет наотмашь. Мерлин, я… я даже извиняться перед тобой пытался так, чтобы это выглядело как моя личная победа над собой. Каким же эгоистичным придурком я был все это время.       Луна не пошевелилась, держа руки в карманах куртки. Он, может, правда пытался извиниться, потому что если бы вообще ни капли не сожалел — не делал бы ничего; он, может, даже чувствовал к ней что-то, он был ранен тем, как легко она его раскусила, заворожен ее умом и напуган тем, что впервые встретил кого-то, на кого не действовали ни его фамилия, ни его деньги, ни его маски — но все, что он делал сейчас, было не ради нее. Это было ради него самого. Ему жизненно необходимо было вернуть себе статус хорошего человека в ее глазах, чтобы перестать ненавидеть собственное отражение в том зеркале, которое она ему поднесла. Он любил не ее — он отчаянно пытался спасти остатки своего разрушенного эго, используя ее прощение как единственный легальный способ реабилитации.       Драко Малфой делал первые неуклюжие шаги в сторону взросления, но все еще оставался слепым эгоцентриком и путал глубокую личную трансформацию с банальным желанием заглушить чувство вины здесь и сейчас.       Сделав короткий шаг назад, Драко убрал руку, словно наглядно демонстрируя, что ее обвинения приняты безоговорочно и обжалованию не подлежат.       — Я больше не скажу ни слова о себе. Скажи ты. Что мне сделать прямо сейчас, чтобы ты просто почувствовала себя в безопасности рядом со мной?       Луна медленно склонила голову набок.       — Безопасность рядом с тобой — это долгосрочный процесс, а не сиюминутное действие, которое можно завершить до того, как мы дойдем до ворот. Ты ищешь легкий способ: совершить один правильный поступок, получить галочку в моем невидимом списке и успокоиться, но, — она сомкнула губы, — доверие не восстанавливается по щелчку пальцев. Прямо сейчас ты ничего не можешь сделать. Тебе придется смириться с тем, что я буду наблюдать за тобой неделями, и только мои выводы определят, безопасен ты или нет. И если ты к этому не готов — отдай мне мои вещи и не трать мое время. Если готов — просто переставляй ноги по направлению к замку и держи коробку ровно.       Молча и невероятно бережно Драко перехватил коробку с подарками, укладывая на предплечье так ровно, словно внутри был самый хрупкий на свете артефакт. Бледное лицо приобрело выражение спокойной взрослой сосредоточенности.       — Я готов, — очень тихо, но поразительно глубоко и твердо ответил он.       Не став больше ничего добавлять, Драко сделал уверенный шаг вперед по обледенелой тропинке, занимая свое место чуть левее Луны.       Каждый шаг давался ему с таким трудом, словно к ботинкам привязали по пудовому ядру. Снег под ногами хрустел вызывающе обыденно, Луна шла чуть впереди — синий с серебряным шарф Рейвенкло мягко развевался на ветру, светлые пряди отливали золотом на зимнем солнце, — а он покорно семенил следом, прижимая к боку ее дурацкую коробку.       Внутри все болезненно сжималось от глухого стыда — она была права абсолютно во всем. Каждая его реплика, каждый благородный порыв, который он принимал за чистокровное рыцарство, был всего лишь очередной попыткой переписать сценарий под себя. Он так отчаянно хотел выглядеть великомучеником, так жаждал ее отпущения грехов, что заставил ее выбирать между ролью палача и спасительницы, и он каялся, но это по-прежнему было шоу одного актера — Драко Малфоя.       Ему хотелось заговорить, выплюнуть из себя миллион новых слов, но — нет, с него хватит. Любое его «я хочу» сейчас прозвучало бы как очередная эгоистичная манипуляция. Впервые в жизни у Драко не было методички и отрепетированных ходов на три шага вперед — была только эта скользкая дорога, колючий зимний ветер, бьющий в лицо, и невыносимо прекрасная девчонка, которая согласилась просто понаблюдать за ним. И если для того, чтобы доказать ей свою безопасность, ему нужно было превратиться в безмолвную тень и неделями носить ее вещи — Драко решил, что будет носить их, пока у него не отвалятся руки.