Дыши. Вопреки или для меня

Влюбляться нельзя строить стены. Где поставить запятую?

«Он уйдёт. Уйдёт, как уходили все. Он предаст. Предаст потому, что человеческий род не умеет иначе. Исчезнет. Исчезнет рваной помехой. Его не удержать… не получится…» Сатору чертыхнулся. Голоса в голове атаковывали без устали. Сразу, как только Сугуру проваливался в глубокий, и наверняка спокойный, сон. «Он уйдет. А ты останешься один загнивать как мокрица из-под старого плинтуса. Как забытая эгрегором хтонь, в древности именованная — божеством.» Сатору ненавидел. Ненавидел нападки голосов. Они звенели внутри будто молот по наковальне. Травмировали, выжигали, внушали то, что Сугуру всегда отрицал. «Он отрицает это только затем, чтобы в дальнейшем ужалить сильнее». Сатору зашипел. Прозрачная тюль зашевелилась вместе с октябрьским хладным ветром, запуская в их съемную студию новую порцию зябкости. Рука, без задней мысли потянувшаяся в поиске дорогого сердцу тепла, накрепко вцепилась в расслабленную ладонь Гето. Ресницы оного дрогнули. Видимо, от морозящих прикосновений. Это точно не скрытое отвращение, что прорвалось сквозь бессознательную вуаль сна. Точно же? «Ты ему не нужен. Ты портишь всё, к чему прикасаешься. И жизнь его испортишь. Ты должен уйти. Должен!» Набат нарастал. Быть может, граничил рьяным самоунижением. Но Сатору ничего не мог с этим сделать. Разве что, сцепя зубы, перетерпеть, в остервенелой попытке испепелить, выгнать эту мыслительную погань из дурной головы. А поутру натянуть лучшую из своих улыбок и приготовить любимому горький кофе, радостно щебеча о чудесном дне. Но… Внутренние тиски отчаяния сжимались всё сильнее. Вдохнуть с каждым разом становилось всё сложнее. Хоть он и понимал, что это неправильно. Что нет и не будет — правды, в ночном расщеплении сознания. С возрастом он научился контролировать собственную самость, что мечется сквозь «черное» и «белое» без баланса посередине. Вот есть — хорошо. И хорошо — это прекрасно. Это чудесно. Но не тогда, когда ты наглядно знаешь как откатит и размажет после. А голоса ликовали. Они ведали, чувствовали, когда нужно ткнуть — чтобы рвануло. И именно из-за них Сатору не знал спокойствия. Когда было это эфемерное — хорошо, он всё равно поневоле ждал плохого. И плохое, конечно же, наступало. Например, как сейчас. Его дрянное самоедство не остудил ни пылкий секс, ни тысяча обещаний быть рядом в горе и радости. Какая блять, собственно, радость, когда внутренние демоны скребут свою цинкованную клетку в неистовой ярости. «Ты должен уйти. Уйдя от него, ты будешь в безопасности. Кто одинок — тот не будет покинут. Рви сейчас, пока не зажило и не вросло. Позднее — вырвешь с плотью, что подло бьется до сих пор.» Сатору заколотило. Отнюдь не от холода. «Ты не достоин света. А света идущего от него — тем более. Ты очерняешь. Хочешь, чтобы он разлагался вместе с тобой?» — Сугуру… — змеиное шипение и нервный толчок в плечо. — Сугуру, черт возьми, проснись. Лицо оного дрогнуло в хмурость, глаза сонно приоткрылись, а мыслительные процессы ещё не функционировали. — Что? — хрипло вымолвил тот. — Мне… — Сатору растерялся, не зная как аргументировать свой порыв. — Мне страшно. Гето внял объяснению, просыпаясь. Ему не нужны иные подробности, ведь лихорадочно-блестящие аквамариновые глаза говорили более чем понятно. — Иди сюда, — Сугуру приподнял одеяло, похлопывая рядом с собой. Годжо было замялся, но предложение было слишком заманчивым. Он неуверенно заерзал и подполз ближе, особенно зная, что предательская саморасправа затихает в объятиях Гето. Жар чужого тела шпарил. Боже правый, он и не ведал, как замерз, битый час сидя словно заклятый мироустройством мученик. — Я будто покойника в объятия принял. Сатору, — Сугуру заворчал, готовясь к поведенческой тираде. — Не сиди у открытого окна, заболеешь. Сколько раз нужно повторять? Годжо хмыкнул, чувствуя, как демоны отступают вместе с тем, как сильные руки прижимают к груди. Он припал к шее, оставляя невесомый поцелуй на мирно бьющейся жилке и прошептал: — Не буду. — Уверен? — рука, лениво забравшаяся в белесые волосы, причудливо перебрала пряди. — Ты говоришь так каждый раз. Я был бы рад, если бы ты поделился болью, а не таил до того момента, пока я не усну. Удар. Удар бессознательный, но на поражение. Демоны ощерились, готовясь к обороне: «Смотри. Он собирается пустить корни в твоей кровеносной. Он хочет знать, куда бить вернее и больнее.» Сатору раздраженно задышал, раздувая чернильные пряди с холеной шеи. Аромат кипариса после дождя, присущего Гето, хоть и успокаивал, но не отменял самоуничтожения. Годжо во всей этой экзекуции бесил не драгой сердцу человек, а собственные мысли направленные в его сторону. Бесстыдные, обвинительные — мысли. Сугуру недостоин даже толики негатива. Шестеренки в мозгу со скрипом пошли в ход, ища способ потушить проклятые изъяны. Когда-то давно, за столом в семейном поместье, он слышал, что если сделать то, чего боишься — бояться перестанешь. Так может ли быть такое, что, раскрыв все карты на стол, он найдет в этом упокоение? Или это станет спусковым крючком для нового оборота гомона? Но мерзким тварям внутри насолить хотелось яро. Просто напакостить, и будь что будет. То, к чему они взывают, оскорбительно. Оскорбительно таить. — Сугуру, — надрывно. — Я боюсь… что ты меня оставишь, как это делали другие. Рука, перебирающая пряди, остановилась, прихватила волосы на затылке и несильно потянула, призывая к открытому зрительному контакту. Гето смотрел, не таясь, на стушевавшегося Сатору. Пытался отыскать причину. Причину вселенского недоверия — непосредственно к нему; причину, что не давала выдохнуть и зажить спокойно. — Я тебя не оставлю, ты знаешь, — с нажимом, для большей значимости, заговорил тот. — И не потому, что мне нравится быть с тобой, а потому, что я люблю тебя, Сатору. Любым. Чтобы ты ни сотворил. Как бы ты ни поступил. Тебе не нужно быть удобным. Сечешь? Внутри Годжо что-то треснуло, будто ледник сошел, противным лязгом проходясь по сознанию. Он взглянул в ставшие родными глаза, что смотрели везде и всегда — исключительно с теплотой. Зашелестел руками по ребрам, сгребая домашнюю футболку, потянулся — украсть поцелуй. Терпкий, отчаянный. Слегка прикусил губу, ощутил… ощутил солоноватый вкус и отпрянул. По собственным щекам стекали горячие слезы, которые он не почувствовал ранее. И единственное, что осталось в его силах, прошептать сиплое: — Спасибо… что ты есть. Гето поежился от отчаяния, что наполнило воздух повсеместно. Потерся носом об нос и бережно прикоснулся к дорожке блестящих слез поцелуем, прижимая обессиленное тело крепче, как бы говоря: «Я рядом сейчас, когда тебе плохо, и буду потом, независимо от контекста и обстоятельств». Буду всегда. Сугуру уверен, он поможет задышать Сатору. Вопреки или для него.

Принимать на свой счет травмы других ошибочно. Благородно — с чуткостью относиться к чужим ранам, разделяя текущее и былое. Код очищения раненой души до банального прост: любовь, что не лезет сквозь жилы насильно, а что обволакивает простым «я рядом».