мое сердце меня тяжелее

      Воздух, наполненный душным сладким запахом ночных цветов, легко проскальзывает в легкие вместе с сигаретным дымом, про который в дневные плюс тридцать даже думать было душно. С другой стороны, от Турции в конце августа нечего больше ждать. Ночь, которую за руку нехотя притащил закат, еле вытащив из-под мутного горизонта, опустилась на город влажностью и иногда слегка поддувающим прохладным ветром, теперь он едва слышно шепчет о том, что скоро будет осень. Только какое дело до этого гостям, которые здесь всего-то на пару дней, они не понимают ни слова.  Кроме ветра отовсюду постоянно что-то звучит, музыка никогда не замолкает, только к вечеру становится более томной. Днем в городе она окружала, резко, не спрашивая, вместе с жарой и раздражением от вечно мелькающих вокруг людей. Сейчас, скорее, пробирается под кожу мягко и незаметно, долетая с набережной до яхты. Куча туристов никуда не делась, они всё так же смеются и снуют туда-сюда, только теперь на это можно посмотреть издалека, с воды. Арс не смотрит, он фотографирует, как и всё вокруг последние дни, – он потом будет листать галерею на взлетной полосе, пока кто-то в самолете крестится, кто-то пьет шампанское залпом, а кто-то, – Дима, – прогоняет в голове последовательность действий при катастрофе. Когда самолет поднимется и двигатели перестанут шуметь так угрожающе, Арс в галерее наткнется на фотографию, где моментом попался и Дима, тоже задумчивый, непонятно куда смотрящий, и тогда Арс повернет экран телефона к нему, сидящему рядом, соприкасаясь руками на подлокотнике.  – Там вроде второй этаж есть, ты не был? – Арс вдруг мягко хлопает Диму по плечу, возвращая его обратно к себе из бесконечных раздумий, и кивает на белую, как и всё тут, лестницу. – Второй этаж на яхте? Хуя себе мы богатые, – Дима отвечает почти сразу, потому что ему не от чего отвлекаться, мысли гудят в голове, но ни у одной из них нет имени. Губ касается улыбка, – Хочешь ещё выше? – Всегда. Пойдешь со мной? Дима встает с диванчика, у которого подушки холодные от влажного соленого воздуха, и секундно морщится, прежде чем обернуться и взглядом поискать остальных. Прикольно с Арсом быть одними в мире, но не на яхте, вода вокруг им всё ещё не друг. Сережа недалеко, заговорился с их гидом-капитаном, а Антон где-то в уголочке сидит в телефоне и хмурится. Замечательно, все сами по себе, никто не будет искать.  На втором этаже от всего отражается луна, лучше любых фонарей и свечей. Арсу тоже такое подходит, он на полсекунды кажется прозрачным, пропадая в бликах и голубовато-белом свете, когда подходит к железным перилам и поднимает голову на небо. И именно сейчас он не пытается фотографировать, даже не тянется за телефоном. Может быть, понимает, что это всё невозможно сохранить. Диме становится бесконечно интересно, сколько звезд можно сосчитать в глазах Арса, и эта мысль мелькает, как искра старой зажигалки в темноте. Хочется снова потянуться за сигаретами в карман, но не хочется туманить взгляд и голову. Дима встает рядом и чувствует, как мурашки ползут волной по рукам, когда он кладет руки на прохладные перила, мельком заглядывая в глаза Арса, все еще обращенные к луне и темно-синей бездне наверху. Голубые радужки будто пропитываются космической пылью и светлеют, резко поблескивая. Димины глаза только темнеют, как будто вода в самой глубокой точке посреди океана, которая съедает заблудившиеся звездочки, случайно сорвавшиеся с неба. Уши закладывает звук спокойной сверкающей воды о борта яхты. Арс улыбается, закрывая глаза. На обратной стороне век прожглись очертания луны, и больше ничего, только покачивающаяся темнота, такая, что легко потерять равновесие и упасть, – легко на это согласиться, – но руки сами по себе держатся крепче.  – Луна убывает, – Дима говорит, будто это он ее прячет в карманах по кусочкам.  – После натальной карты заинтересовался космосом? – Арсюш, про луну в школе учат, – даже без насмешки, хотя, можно было бы, но по атмосфере, кажется, не подходит, – А ты смотрел выпуск? – У меня не так много свободного времени, – снимает с себя кепку и борется с шальным желанием ни с чего выкинуть ее в море, но вместо этого надевает козырьком назад на Диму, который даже не смотрит, так и зависнув на лунной дорожке, что выжжена до самого горизонта, обнимающего одной рукой море, другой – небо без единого облака, – Старая душа. Дима прыскает. Не так много свободного времени, да, конечно. – Зато ты молодая. – Думаешь?  – Да глянь на себя, тебе еще вечность и вечность, – Дима, слышно, улыбается.  Арсу подходит жизнь, и подходит так же, как подошли бы еще три жизни, или даже пять. Какая была бы жалость, какая потеря, если бы он не кружился прямо сейчас в беспечном танце с этим миром, на виду у всех. – Так что, ты правда собрался вот тут дойти немного и не навещать больше меня нас?  – Я бы зашел на пять минут, только хер бы я знал, где искать ваши души, их же разбросает опять. Но это же не я решил. – А кто? – Олеся, может быть, или Будда, – оборачивается, – А что такое, Арсюш? Арс опускает глаза на Диму, даже тянет улыбнуться, потому что “Ничего” же, ну правда? Диме, кажется, даже легче, и это восхищает, как же ему вечно хочется отмучиться и улететь отсюда подальше, ведь это всё как раз не его, он тут совсем для галочки. Ему уже больше подходит тьма, и луна, и смерть, его тянет туда вернуться, давно не был. В детских книжках мы в ответе за тех, кого приручили, но в жизни не совсем так, тут можно внезапно сказать, мол, знаешь, я сейчас рядом и я тот, кого ты не видел никогда раньше, а потом ты – снова по своим делам, станешь кем-то ещё, а я – бултыхаться в своем просветлении. Может, я случайно с собой заберу кусочек твоей души, совсем не больно, как комарик укусит, а тебе потом ещё ходить и ходить без него, будто что-то потерял, но, извини, не найдешь, я-то далеко. Арс чувствует, внутри что-то сжимается так, как, наверное, не должно, от таких глупостей.  – Ничего, – в небе всё сверкают звезды, и именно сейчас кажется, что через полжизни Дима будет одной из них, от этого аж тошнит, – Но если бы конец света был сейчас, я бы не расстроился. Испариться прямо сейчас было бы совсем не страшно. Мало что в этом мире страшно, честно, Арсению сложно придумать. Где-то в голове он даже хмыкает, мол, ага, Дима, душа моя, темная и усталая, думаешь, я тебя так и отпущу? Разве не договорюсь со Вселенной еще на пару сотен лет, чтобы полетать по космосу вместе, неприкаянными и ничьими, ну что тебе торопиться в нирвану, разве тебе со мной наедине ее недостаточно?   Дима молчит. Ни дать, ни взять, у них выходит вполне достойная репетиция конца света, да и повод для грусти это никакой, скорее для салюта, для самого лучшего праздника. Чувствует, как на плечи ложатся холодные руки и голова, – не холодная никогда. Отросшие кудряшки колышет ветер и они щекочут шею. Дима чуть поворачивает голову и видит, что Арс закрывает глаза и остается так, пока его руки медленно соскальзывают змеями с плеч ниже, обнимая так, как только он обычно и делает. Перед тем, как Дима тоже прикрывает глаза, ему кажется, что все городские огни на секунду гаснут, оставляя всех в темноте, и хоть это неправда, мимолетная мысль ощущается свободным падением, после которого никогда не последует удар о землю.  В следующий раз, когда глаза открываются, из пучины прибрежных домов выстреливает фейерверк, раскрывающийся на небе огненным цветом, живущим всего секунду, прежде чем сгоревший пепел навсегда растворяется высоко в воздухе.  – Смотри, мир закончился специально для тебя.