я люблю тебя (аморе, аморе)

Когда на Питер спускаются сумерки, обволакивая город вечерней прохладой и щедро раскрашивая во все оттенки серого, Ангелина выходит на балкон, чтобы успеть застать последний всплеск красок садящегося за горизонт солнца. Это происходит так быстро, что чаще всего она пропускает этот момент, когда небо на долю мгновения озаряется теплым оранжевым светом, словно охваченное пламенем костра, а в следующую секунду краски сползают за крыши панельных многоэтажек, оставляя только бархатную синеву ночи. Но сегодня она успевает вовремя. Небольшая банка из-под хумуса, доверху забитая ежиком Lucky Strike Compact Blue (потому что если жизнь как сигарета, то это лаки страйк всплывает в памяти хриплый довольный голос) и приспособленная под пепельницу, глухо гремит по хлипкой столешнице, когда Ангелина задумчиво проводит по стеклянному ободку пальцем. На коже остается черный след от пепла, так красиво сочетающийся с черным лаком ногтей, и в наступающей питерской ночи она чувствует себя настоящей ведьмой из пугающих сказок. Дверь балкона скрипит. - Тебе чай сделать? - заспанная Лина в одной только тонкой майке ненадолго высовывается наружу, тут же обхватывая себя руками за плечи в попытке согреться. На щеке ее алеет красный след от подушки, и вся она такая сонная и теплая, что Ангелина почти готова послать куда подальше все закаты в мире, чтобы поскорее вернуть свою женщину в объятия. - Кофе, - все же поправляет она, затягивая покрепче пояс махрового халата. Лина вскидывает бровь: - Чтоб ты потом мне на ухо всю ночь кряхтела и не могла заснуть? - Мне сорок девять лет, а не сотня. - На упоминание возраста она давно уже не обижается. В конце концов, шутки Лины из тех, что ничего, кроме шутки, в себя не несут, а злиться почем зря на Джебисашвили просто бесполезно. На нее и злиться долго не получается. - Ромашковый чай, короче, - сама себе кивает Лина и исчезает на кухне, игнорируя недовольное лицо Изосимовой. Из приоткрытого на проветривание окна доносится насмешливое: - Будешь выебываться, могу и в чай плюнуть! Ангелина в угрозе почему-то не сомневается (с этого клоуна сдастся), поэтому только достает из чужой пачки сигарету и закуривает, разглядывая огни в окнах дома напротив. Сильно не всматривается: так можно и лишнего увидеть, в чужую жизнь залезть случайно, - так, прослеживает взглядом за мельтешащими на кухнях людьми, обнимающимися у окна парочками. - Вуайеристка сраная, - с невыносимой нежностью сообщает ей Лина, ставя на стол уродливую чашку с ромашковым чаем. На чашке нарисован этот смешной вампир из популярного молодежного фильма, спрашивающий: "И давно тебе семнадцать?". Ангелине, впрочем, временами кажется, что Лина - такой вот вампир, застывший во времени, остающийся вечно красивым и вечно молодым. - Тебе, может, бинокль какой подарить или трубу подзорную? А то на старости лет зрение уже подводить должно, а в окна-то чужие пялиться хо... Ангелина заставляет женщину замолчать коротким поцелуем в губы, чувствуя, как Лина возмущённо что-то пытается сказать прямо в поцелуе. - Люблю, - она улыбается, отстраняясь, чтобы посмотреть на Лину. - И я тебя, подруга дней моих суровых. Голубка... - Продолжишь - спать будешь на диване, - предупреждает Ангелина, и любые намеки на Пушкина исчезают за надутыми в притворной обиде губами. Правда в том, что Джебисашвили ни на каком диване спать не будет. В разгаре любой ссоры, неважно, кто виноват, на неудобный раскладной диван-кресло на кухне спать отправляется Ангелина, после чего все утро выслушивает тирады про старость и про то, что нечего спорить, если не можешь спать на диване. - Иди оденься, солнце мое ясное. Ясное солнце смотрит на нее большими светлыми глазами, подведенными тушью, частично размазавшейся за время сна, и заливисто смеется, указывая на забытую сигарету в руках: - Геля, я понимаю, что от меня невозможно глаз отвести, но ты бы, блять, продукт не переводила. Ангелина вдавливает окурок, пепел с которого аккуратной горочкой собирается прямо на ворсе халата, в банку, предусмотрительно пряча надпись Lucky пальцем. - Иди одевайся уже, ну. - Это мои сигареты? - с ужасом выдыхает Лина, наклоняясь так, что ее шея оказывается в притягательной доступности прямо перед ртом Ангелины. - Геля, ну твою же мать, кури ты свои злоебучие вишневые зубочистки! Ангелина подается вперед, носом утыкаясь в мягкое место под мочкой уха, и скользит зубами по коже, обозначая укус. Ответом служит мелкая дрожь, тихое нежное ой и наставленный прямо в лоб указательный палец: - Не пытайся сбить меня с толку. Лину сбить с толку, на самом деле, очень легко большую часть времени. Ее гиперактивный мозг скачет с темы на тему с такой скоростью, что вдумчивой Ангелине сложно уследить, в какой момент они от обсуждения, например, матча Лиги Чемпионов переходят к ценам на нефть. С цен на нефть - вполне последовательно - Джебисашвили может переключиться на девальвацию, а потом тут же метнуться к сериалу, который ей кто-то посоветовал. И все это в течении нескольких секунд, тараторя со скоростью света и размахивая руками так, что любая ветряная мельница обзавидуется такой амплитуде. - Оденься, - она мягко подталкивает Лину за бедра в сторону кухни, замечая, как гусиная кожа покрывает чужие предплечья. - Пожалуйста. Джебисашвили снова исчезает в недрах квартиры в поисках чего-то, что можно было бы надеть. Ангелина откидывается на спинку стула с довольной улыбкой на губах, думая о том, насколько сильно любит эту вспыльчивую и жадную до ласки женщину. Так любит, как думала, что уже разучилась любить. Правда в том, что Лину так просто любить, - она сияет так ярко, что Ангелина не может к ней не тянуться. Она поднимает взгляд в темное небо над головой. - Лина. - Зачем тебе твой неебически красивый закат, Гель, - выскальзывает обратно на балкон та, завернувшись в большую теплую кофту, - если ты можешь смотреть на неебически красивую женщину. И я у тебя в поле зрения дольше, чем две секунды. - Я смотрела на закат в течение долгих лет, - Ангелина пытается передать свое праведное возмущение тоном, но Лина только пожимает плечами, мол, круто, теперь будешь смотреть на меня. Очередной пропущенный закат, думает Изосимова, во-первых, не стоит ночи на диване, а во-вторых, на Лину ей все же нравится смотреть куда больше. Они любят друг друга по-разному. Ангелине нравится осыпать свою женщину любовью в виде мягких слов, подарков и ласки, зная, что ей так этого хочется. Лина предпочитает едкие шутки, от которых у хмурой обычно Изосимовой поднимается настроение, наглость, в которой, на самом деле, кроется больше любви, чем в обычных словах, и мелочи вроде ромашкового чая. Закат Ангелину так любить не будет, в конце концов. - Завтра посмотришь, - шепчет Лина, бесцеремонно усаживаясь ей прямо на колени. Но тут же вопросительно смотрит в глаза, пытаясь проверить, не перешла ли нигде границу: - Да? - Завтра посмотрю, - эхом отзывается Ангелина. - Да. Они курят одну на двоих сигарету, затягиваясь по очереди, и знакомый вес женского тела на ее бедрах отзывается в самом сердце Ангелины приятным удовлетворением. Ей нравится держать Лину вот так, обхватывая одной рукой за талию и прижимая к себе, - есть в этом что-то правильное. - Хочу твоих вонючих Chapman, - Лина стонет, укладывая голову ей на плечо. - Я буду все отрицать завтра, но мне нравится этот отвратительный сладкий фильтр. После него целоваться круто... Фу, Изосимова, ты из меня такую соплежуйку делаешь, что мне аж стыдно. - Мне за тебя тоже стыдно, - подначивает ее Ангелина. - Морочить мне голову годами о том, как тебе не по вкусу мои сигареты, чтобы сейчас говорить такое? - Годами, - задумчиво повторяет Лина, забывая и про Chapman, и про свое признание в соплежуйстве. - Хорошо звучит. Когда-то они думали, что не продержатся и недели. Нельзя просто так совместить двух совершенно противоположных людей, верящих в совершенно разные вещи и живущих совершенно разную жизнь, и ожидать, что все будет в порядке. Но, как взрослые ответственные люди, они научились сглаживать острые углы, обсуждать вещи, которые нужно обсуждать, и не вспоминать то, о чем вспоминать не стоит. Недели давно уже перетекли в года. Ангелина ухмыляется серому небу, совершенно не жалея о годах упущенных закатов, и щелкает зубами у чужого уха: - А неебически красивая женщина позволит мне отвести ее в спальню?