Твой неоконченный портрет

      Леди Инквизитор Лавеллан красива.             Солас часто рисовал её, отводя на это большую часть времени, не занятого их вылазками за пределы Скайхолда. Ему так хотелось рассказать, какой он видит её. Изобразить как можно более чётко, поймав, уловив то пламя, что горело в её душе. Создать что-то настолько же чудесное, как и она сама. Что-то, что можно унести с собою, навсегда сохранив, что не побледнеет от времени, не исчезнет.       Ведь Лавеллан красива. И заслуживает того, чтобы её запомнили.       Вкладывая пустые листы в книги, он старательно делал наброски по памяти. Держал в голове каждую деталь: плавный наклон головы, прищур хитрых по-лисьи глаз, небрежные, но изящные жесты. Такое яркое, такое искреннее. Живое. День за днём Солас бережно передавал её образ бумаге и давно уже потерял счёт зарисовкам, но ни одна его не устраивала.       Ей не идёт карандаш, думал маг, нежно выводя тонкие черты на новом листе. Карандаш слишком резкий, серый и мёртвый. Цвет Лавеллан больше к лицу, но ни лёгкость акварели, ни насыщенность и живость гуаши, ни тяжесть масла не могли в полной мере воздать ей должного.       Мозаика – слишком грубо. Статуя – слишком недвижно. Песня подошла бы ей больше, но Солас не умел складывать слова так, чтобы те перекликались между собой.       Значит, ему остаётся только рисовать.       И он рисовал, снова и снова. Рисовал, заполняя листы огнём её волос, взмахами хрупких рук, ясностью больших глаз, и какую бы страницу он ни открывал в своих книгах, с каждой на него неизменно смотрела она. Рисовал, пока не понял, что ни фреска, ни песня, ни десяток мраморных статуй, созданных самыми искусными гномьими мастерами, не смогут передать её заразительного смеха, звука чистого голоса, невесомой поступи босых ног. Её ума, доброты и стремленья открывать новое. Лавеллан была красива – и её нельзя было поймать в бумажную клетку, заточить в пятна и линии. Ведь она такая яркая, такая искренняя. Живая. А ничто живое не может жить в плену, пусть даже в плену его красок.       Он откладывает в сторону палитру и кисти, прячет эскизы. Лавеллан сумеет сама птицей порхать в чужих рассказах о её деяниях, сохранив себя в его памяти и памяти тех, кто был с нею знаком. Баллада и повесть — весьма ненадёжная форма бессмертия. Впрочем, как и все остальные.       Ей не нужно ни статуи, ни портрета в тяжёлой раме. Отзвук совершённых Леди Инквизитором дел сбережёт её лучше, чем сумеет кто угодно другой. Даже он сам.