Другое тут невозможно

Всеобщая серость при нашем-то уровне!

Росли, вроде, умными — выросли дурнями

Сплин — Мне 20 лет

Каждое утро, начинающееся в шесть тридцать утра, Андрей пять минут глядит в потолок и думает: «Мне всего двадцать два, мне ещё не должно было так все это надоесть». А ещё думает: «Однажды утром я уже не заставлю себя сделать зарядку» Пока что, так или иначе, он заставляет. Ему, вроде как, надо выглядеть в форме из-за работы, впрочем, он знает, как выглядят его коллеги и знает, что занимается самоубеждением. Ему просто кажется, что в тот день, когда он окончательно сдастся и не станет делать полчаса эти несчастные махи руками и ногами — мир рухнет. Не весь, кончено, но его личный — точно. По какой-то неведомой ему причине, напор воды по утрам так слаб, что старая газовая колонка отказывается загораться, и он даже и не пробует, умываясь ледяной водой и громко при этом отфыркиваясь, как его в детстве приучил дедушка: мама злилась потом на них обоих и запрещала так делать, но стоило ей исчезнуть из его поля зрения, как он принимался за старое, и так уже больше десяти лет. Он делал это немного в память о деде, немного назло матери, немного потому, что так проще было справиться: с ледяной водой, с утром, с жизнью. До места работы он едет на велике, молясь, чтобы зима никогда не наступила, или хотя бы наступила попозже, чтобы ему не пришлось в три погибели стоять в непредназначенной для перевозки стоячих пассажиров маршрутке, а тем более стоячих пассажиров, лишь двумя сантиметрами не добирающих метра девяносто. Если бы он жил в Америке, может быть люди и улыбались ему вслед, в Москве, быть может, не обращали внимания, но тут он каждый раз слышит это раздраженное: «Да сука!» — когда кому-то приходится отойти в сторону и пропустить его двухколесную машину. — Извините! — кидает он за спину, и иногда ему кажется, что люди смущаются, чаще молчат, но иногда могут и крикнуть что-нибудь нецензурное. Он понимает этих людей, они тоже идут на работу и тоже устали, впереди у них тоже — зима и маршрутка. Андрей искренне считает, что живи он где-нибудь в Барселоне — работал бы без продыху, просто потому, что солнце и тепло давало бы ему достаточно сил. Коллеги здороваются в основном радушно, Андрей торопливо втисктвается в форму, вешает на бок рацию и бежит ко входу — его смена уже началась. Может быть, работа охранника — его призвание. Не всем же быть учёными или деятелями искусства. В отличие от большинства коллег ему нравится смены у входа, там люди чаще обращаются к нему за помощью и ему нравится чувствовать себя нужным, он нормально переносит убийственный для многих график. Но прямо сейчас, когда до открытия торгового центра час, он смотрит на улицу, где мимо стеклянных дверей бегут раздраженные, опаздывающие на автобус люди, и ему кажется, он упустил в своей жизни что-то глобальное, и теперь доживает, не зная, зачем.

***

Каждое утро, начинающееся в семь тридцать утра, Даня ненавидит эту жизнь. — Доброе утро, — говорит он матери. Та вздыхает, будто он напомнил ей о всей тяжести бытия. — Доброе. Ему давно следовало снова снять квартиру, есть что-то унылое в том, чтобы жить с его матерью, тем более в двадцать три, даже если он никак от неё не зависит, а после последнего своего возвращения он даже еду покупает себе отдельно. Просто это тоже черта воспитания — снимать квартиру в одиночку кажется безумным расточительством при его зарплате, он просто не может через себя переступить и сделать это. Два года он жил с Дашей, а после расставания вернулся к матери, как какая-то барышня. Андрей трижды предлагал ему снимать вместе, но Даня отказался по причинам, которые он запрещал себе формулировать, Саня жил со своей девушкой, а других друзей у него и не было. Искать возможного соседа по группам города было следующим уровнем уныния. Он умывается целую вечность, не желая выходить из ванной, тщательно бреется. Ему не нравится, как он выглядит гладко выбритым, но «в магазине одежды надо выглядеть хотя бы симпатичным», как говорит его начальница. Мать снова вздыхает: — Ты на работу? — Я не хочу пока искать новую, — пропуская пару реплик вечного диалога отвечает он. — Да просто жалко. Ты такой умный мальчик, а тут продавец… Хоть бы на завод пошёл тогда. Он слышал это примерно три миллиона раз. Обычно на этом месте он уже срывается и начинает орать, но сегодня по какой-то причине он все ещё равнодушен. — Мне здесь платят больше. У него были неплохие отношения с матерью, нет, серьёзно, он знал мать Андрея и искренне на контрасте любил свою, но она родила на удивление упрямых детей, на которых не действовали её вздохи. На улице он матернулся вслед какому-то велосипедисту, тут же смутился и махнул ему вслед, поругался с бабкой в маршрутке, когда занял место спереди рядом с водителем и на требование уступить место отправил её с этой просьбой в салон: его спина отвалилась бы стоять, согнувшись пополам. — Привет! — ещё издалека крикнул ему Андрей, и жить стало немного, но легче. Стало снова возможным терпеть почти полностью женский коллектив, где самая младшая сотрудница — ей хоть восемнадцать есть? Усиленно строила ему глазки, а все, кто постарше, смотрели презрительно. Он ненавидит всех их, не персонально, а как общую массу. И эта ненависть затопляет его день ото дня, год от года все больше. Пиликает телефон, и он долго не хочет смотреть. Что там, мать прислала ему новую вакансию разнорабочего? Юля спрашивает как дела, чтобы следующим сообщением попросить денег? Даша, наконец, найдёт время заехать и забрать золотые сережки, которые забыла, когда они съезжали по разным квартирам два месяца назад? Но на этот раз все не так плохо. «Эй, работяги, — пишет Саня в их чат на троих, — когда в ваших ебанутых графиках следующий раз совпадает выходной? Мы должны встретиться, пока я не сдох»

***

Каждое утро, начинающееся в восемь тридцать утра, Саша громко и с наслаждением материт это утро, этот холод и эту жизнь. Благо, Таня к тому моменту уже уходит на работу и не цокает языком. Таня же ворчит на него, что где бы он ни был, чем бы не занимался, он все равно был бы недоволен. Может быть и так, но это не повод начинать любить настоящую жизнь. Потому что это какая-то злая ирония, из троих друзей он меньше всех горел этим чёртовым теннисом. Он влазит сразу в спортивный костюм — потому что нафиг переодеваться, и несётся пешком в ненавистное и на глазах разваливающееся здание ДЮСШ. Специально приходит за минуту до начала занятия — так меньше шанс, что кто-то из руководства, главным образом эта злющая Рублева, вызовут на разговор и испортят настроение перед тренировкой. На разговор все равно скоро вызовут, он это знает, не сегодня, так завтра. Но хотя бы после того, как он отведет тренировку детям в нормальном настроении. — Че вы такую рань припираетесь, бандиты, — ворчит он, входят в зал, и нестройный хор восхищенных восьмилеток, учащихся в школе во вторую смену, разносится по старым стенам. Он позволяет детям носиться по корту, как угорелым, позволяет не играть, если у кого-то нет на то настроения, а родители все равно привезли, позволяет контролируемые драки из-за мелочей. Для детей он — царь и бог, а потом они приходят домой и говорят о нем без умолку, а потом родители приходят к Рублевой и спрашивают: «Какого хрена?», потом Рублева вызывает его и говорит: «При всем уважении к вашему отцу…» Ему просто интересно, в какой момент его уволят, и что он собирается делать потом. Он тренер сын тренера, его отец надеялся, что вылепит профессионального теннисиста, в когда понял, что не вывезет стоимости перелётов сам, а деньги секции целиком уходят в карман Рублевой — все об этом знают и никто ничего не делает, — то просто вылепил свое подобие. Ещё более сумасбродное подобие. — Александр, — говорит появившаяся в дверях Рублева, — можно вас на пару слов? — Прям щас? — спрашивает запыхавшийся Бублик, чтобы тренировать восьмилетних детей — нужно носиться как восьмилетний ребёнок, а он уже слишком стар для этого дерьма. Рублева прожигает его взглядом, видимо, означающим: «Я знаю, ты сбежишь за пять минут до конца занятия, хитрый ты ублюдок». — Да, буквально на пять минут. Эти дети уже достаточно взрослые, чтобы побыть без тренера пять минут, правда, дети? «Эти дети способны разнести ДЮСШ по кирпичику, если дать им такую команду, — с нежностью думает Саша, — если уволят, обязательно дам такую команду. Даже конца занятия не стала ждать, старая сука» По дороге до её кабинета он пишет в чат сообщение с предложением-требованием собраться. Ему надо напиться.

***

График сутки через двое обычно означает, что ты выпадаешь из стандартного ритма, в котором живут все остальные люди. А когда у твоего лучшего друга плавающий график, это означает, что встретитесь вы, скорее всего, в следующей жизни. «Когда у вас в следующий раз совпадает выходной?» — пишет Саня, но проблема не совсем в выходных, их-то много. Завтра, например, только вот он всё-таки надеется отоспаться. А послезавтра с утра он обещал Ане поторчать у них и дождаться прихода сантехника, потому что это какой-то из будних дней и она с мужем на работе. И, скорее всего, он будет у них до вечера, чтобы увидеть племянницу, а потом пойдёт спать пораньше, потому что потом ему снова на сутки. «У меня на след неделе выхдные в вт и ср», — читает Андрей во время своего перерыва явно второпях написанный ответ от Дани. Он понятия не имеет, какой сегодня день недели. — Слышь, Гош, — обращается он к сидящему рядом за экранами коллеге, — сегодня что, какой день недели? — Откуда ж я знаю? Не выходной, народу не очень много. В телефоне посмотри. Андрей с трудом открывает тяжёлые веки и смотрит в экран. Чт, 19 сентября, — оповещает его экран. 13:28 — пора возвращаться на пост. «Четверг, — думает Андрей по пути, — Господи, как сложно. Завтра пятница, послезавтра суббота… А почему тогда Аня просила его придти послезавтра, если это суббота? Или она просила придти завтра?» У входа сменный охранник с облегчением убегает, а Андрей встаёт на его место. — Пройдите через рамку, пожалуйста! О, Серый, здорова! Как жизнь? Да я тоже потихоньку. Дай сумку проверю. Что, даже ничего запрещённого не несёшь? «Так, получается, суббота выходной, в воскресенье работаю, понедельник вторник отдыхаю. Во вторник можно встретиться, только не поздно бы. До скольки у Бублика эти его дети?» Действительно если подумать, они последние раз виделись в конце августа, почти месяц прошёл. Ну, то есть, они видятся с Даней мимоходом, но им вечно некогда двух слов сказать. Слава двадцать первому веку за интернет, не имея возможности хотя бы писать Дане каждый день, он бы точно сошёл с ума. Ему просто бесконечно нужен его лучший друг, даже если он день ото дня все злее и неприятнее для этого мира. Хотел бы он ему помочь, но не знает, как. Он трижды предлагал ему снимать квартиру на двоих, потому что знает, что Дане при всей любви к матери тяжело выносить её вечные стенания, но тот так резко отказал, что Андрей даже не решился спросить, почему. Он бы предложил денег, он не так уж много тратил на себя, но тогда Даня точно перестал бы с ним разговаривать. Он хотел бы постоянно маячить рядом, потому что тогда Даня почти переставал раздражаться по мелочам, а самому Андрею так необходимо было чувствовать себя нужным и закрывать вечное чувство вины. Это, наверное, было вообще нездорово. С Бубликом было попроще, тот еще так не обозлился, а главное, у него вообще не было чего-то, что он отказывался говорить. И ему ничто не мешало говорить все в лицо. «Твоя мамаша пиздит деньги, чтобы таскать тебя по соревам, не знал? Так знай!» Андрей мотает головой, отгоняя воспоминание. Все это давно не важно.

***

К вечеру Даня готов ударить кого-нибудь. Даже не из покупателей, те сегодня на удивление адекватные, не иначе как где-то землятресение. Зато его коллеги справляются и за них. — Нет, ты прикинь, он мне говорит, что это его деньги и ничего он мне покупать не будет. Типа, пусть я сама на шубу коплю. А нахрена он мне тогда? Даня знает, что не стоит влезать в это бесконечное нытье. Знает, но сегодня он больше не может это слушать. — А ты ему нахрена? — спрашивает он громко, пробивая платье покупательнице. Как ни странно, она усмехается и весело смотрит на него, словно солидарна с его высказыванием. Точно землятресение где-то стряслось. — Ты ж мужик, Господи! — обращается она уже напрямик к нему, а не своему жадному бойфренду, словно Даня тоже ей должен. — Добытчик! — Ты же женщина, хранительница семейного очага! — в тон ей язвит Даня. — Че ж ты не ублажаешь своего мужика так, чтобы он был доволен? До чего он докатился, спорит ради спора, да ещё и с такой великовозрастной дурой. Её уже не исправить, да и его признаться, тоже. — Ваших не ублажаешь, — Даня морщится от того, как она коверкает форму слова. — На ваших не добудешь. Она кипит, поворачивается спиной и начинает шептаться с другой такой же барышней. Что ж. Теперь в лучшем случае они просто нажалуются руководству, что с ним невозможно работать. В худшем: состряпают так, будто у него недостача по кассе, но он надеется, что мозгов не хватит. Он берет телефон. «Я могу во вторник, только не допоздна, мне на сутки в среду. Сань, у тебя до скольки трени?» «У меня старшаки в половине девятого заканчивают. Начинайте тогда во вторник без меня, а я догоню и перегоню, когда ты дрыхнуть уйдёшь» «А что отмечаем?» «Что твоя мамаша снова меня не уволила» Андрей печатает и перестаёт, снова печатает, и Даня уверен, он делает это уже минут десять. Даня печатает вперёд него: «Как же туго в стране с тренерами, что приходится Бублика держать. Насчёт вторника понял» «Мне Рублева то же самое сказала. Соре, Андрюх, я тебя люблю и уважаю, но как же жопа горит с твоей мамаши» «Что она опять сделала?» — наконец, приходит от Андрея. «Да ничего нового, забей»

***

Рублева говорит ему: — Из уважения к заслугам вашего отца… -, видит, как он закатывает глаза и осекается. — Короче. Вы прекрасно знаете, мы не можем вас уволить. У нас просто нет никого на ваше место. Как только появится — разговор будет совсем другим. Но это не значит, что мы не можем использовать другие методы. Я увеличу ваши штрафы, а если жалобы родителей продолжатся — буду забирать ваши группы и передавать другим тренерам. Начну с той, у которой вы вели сейчас, я знаю, вы их любите. Взамен отдам взрослых по субботам. Саша молчит. На этот раз его поймали, у него и так ноет сердце, когда он думает, как эта ребятня вырастет, перейдёт в группу старше и поймёт, что бывают другие тренировки. Бывают другие тренера. — Ну, я понял, — говорит он. — Отлично, я думаю, мы договорились. Он разворачивается, чтобы уйти, но Рублева останавливает его: — Ещё кое-что, — он с удивлением смотрит на то, как она колеблется. — Давно видели Андрея? Саша нагло хохочет, запрокинув голову. Вот только что у неё было больше, но она на своей подаче допускает двойную ошибку, и вот уже снова ровно. — Недавно. У него все хорошо, вам ничего не передавал.

***

Родители, это сложно. Мать тащит девочку, заливающуюся слезами, из торгового центра, Андрей сочувственно смотрит им вслед, и девочка, ловя этот взгляд, затихает на секунду, чтобы после снова раскричаться. «Может, с отцом увидеться», — рассеянно думает Андрей. Его он тоже не видел пару лет, и образ уже немного смазывается в сознании. Высокий, рыжий, хорошо так моложе матери, если Андрей правильно понимает, они даже не были женаты, тем не менее, все его детство он исправно перечислял какую-то сумму раз в месяц, и через неделю после этого приезжал «провести с ним время». Странное это было время, оба явно не знали, что друг с другом делать. Андрей никогда не был тем ребёнком, который бы орал, что отец ему никто или требовал внимания или денег, тем не менее, для отца эти встречи совершенно очевидно были повинностью. Тем не менее, когда Андрей бросил теннис и вошёл в состояние перманентной войны с матерью, отец перестал назначать эти встречи через неё и стал спрашивать у Андрея напрямик. Может, ему было все равно, но Андрею все равно было легче, что хоть кому-то из родителей наплевать, станет ли он чемпионом и сделал ли он все, чтобы им стать. В шестнадцать, закончив девять классов, поступив в техникум и начав подрабатывать, лишь бы не возвращаться домой, Андрей стал потихоньку все чаще отказываться от этих встреч: ни времени не было, ни сил, ни желания. Предпоследний раз они увиделись на его свадьбе, где Андрей чувствовал себя крайне неловко, будучи родным сыном и не зная никого из родни, включая бабушку с дедушкой. Последний раз они увиделись после окончании Андреем техникума, тогда они выпили пива, чуть разоткровенничались, чуть сблизились. Отцу уже было за сорок и только сейчас он впервые женился и только сейчас подумывал о ребенке. Андрей обещал придти понянчиться, но обещания так и не выполнил. Да, можно было бы и увидеться, но первой на очереди стояла всё-таки Аня. По крайней мере, чтобы показать пример нормальной семьи у него была старшая сестра. Можно сказать, ему повезло. У Дани вот с сёстрами вечно какие-то трабблы.

***

Юля позвонила в конце рабочего дня, когда нервы и так были на пределе. Первым делом вздохнула, так точно по-матерински, что Дане тут же захотелось бросить трубку. — Ну что? Денег у меня нет. — В воскресенье двадцать лет, как отца не стало. Надо бы помянуть. Даня отца не помнит. И не знает, что с ним стало, да и никто не знает, то ли сам сиганул с крыши, то ли помогли, может и случайно вышло. Ему, если честно, все равно, если кто скинул, то спасибо, что и семью не перебили, если сам, ну, оставить троих детей на жену, едва вылезшую из декрета на не самую высокооплачиваемую работу было отличным решением, спасибо, папа, что хоть бизнес вёл без мутных друзей и долгов. — И почему ты мне-то об этом сообщаешь? — Мама с Леной и так помнят. Правда, Лена не сможет приехать. Даня ужасно завидует Лене, которая не может приехать. Он тоже так хочет — не мочь приехать. — И что ты от меня хочешь? Юля вздыхает. — Мы придём в воскресенье всей семьёй, постарайся не психовать, пожалуйста. Даня уже хочет начать психовать. Потому что не понимает, если это их отец, что там должен делать Юлин придурочный муж, заделавший ей двух детей и мечтающий о третьем, когда прокормить не мог даже самого себя. Он играл в местном театре, получал гроши и бахвалился так, будто был по меньшей мере звездой голливуда. При последней встрече Даня просто выкинул его за шиворот из квартиры, за что мама и сестра чихвостили его ещё месяц. Может, он был и не совсем прав, квартира все же была не его, а матери, а та, хоть тоже Юлиного мужа не любила, но терпела. — Детям нужен отец, — вздыхала она. — Ну, спасибо, что хоть предупредила, — зло говорит он Юле и бросает трубку до того, как она снова начнёт вздыхать.

***

— Па, да не бери ты просто трубку, когда она звонит, — с набитым ртом ворчит в телефон Саша. Поужинать никогда нормально не получается, вечером между группами десять минут. Ещё и отец точно их вылавливает, чтобы позвонить, многолетний опыт. — Ты балбес, — говорит он, — тебе не надо с ней дружбу водить, но можешь хоть не конфликтовать так открыто? Она твоя начальница. — Сука она. — Эта сука будет на своём рабочем месте, когда мы уже будем лежать в могиле. И тебе придётся либо перевезти свою тушу в другое место, либо смириться с ней. Но в других городах в руководстве такие же суки. Как же Саша ненавидит это все. — Поступай, как знаешь, — сдаётся отец, — но с последствиями сам будешь иметь дело. Иди, у тебя тренировка началась. Зайди на выходных с Таней, мать скучает. — Да вот недавно были… Ладно, ладно, ладно! Все, бывай. — Блин, тренер, — подходит к нему Гриша — непомерно здоровый для своих четырнадцати лоб с вечно разбитым лицом, — очень надо сегодня свинтить пораньше. Пустишь? — Да мне-то, вали хоть щас. — Можно? Только мамке не сдавайте, я первый и последний… — Вали, вали. Этим, постарше, попавшим в его руки через кучу других тренеров, постоянно надо объяснять — секция добровольная, насильно он их тут не держит. В их жизни много чего будет обязательного, да и уже есть, общеобразовательная школа там, уважение к родителям, хоть сколько-нибудь опрятный вид. Теннис в его понимании в эти обязательства не должен входить. «Балда, — говорил ему отец, — если их не тягать на эти секции, они пойдут кого-нибудь бить ногами за гаражи» Но Саша все равно не согласен тягать детей заниматься насильно. А воспитание — это дело их родителей. И когда тренер и родитель — один и тот же человек, получается какая-то шляпа.

***

— Бля, Андрюх, прям напротив тебя. Как это ты все прошляпил? Андрей молчит. Из магазина косметики прямо напротив его выхода вынесли духов по меньшей мере на восемьдесят косарей. Сирена должна была верещать как чокнутая. А он — он как-то это все прошляпил. — А я скажу, как было, — неожиданно зло бросает через плечо Гоша, — один пиздюк в магазин, а второй этому олуху на шею: «Привет, Андрюха, давно не виделись!» — вот он все и проебал. Андрей смотрит на него, не пытаясь скрыть удивление: Гоша всегда был одним из самых добродушных из его коллег, и слышать от него такую открытую неприязнь даже не больно, просто странно. — А за камерами кто сидел, Пушкин? — прежде чем Андрей успевает открыть рот, взрывается Николай. — Ищи, бля, когда и кто вышел, а не виноватого! Николай не меняя раздраженного лица легко хлопает Андрея по плечу и подталкивает к выходу. — У этого дорогущего магаза свой охранник есть! — слышит он ещё одну попытку, уходя. Полицейский лениво ковыряет заусенец. У Андрея слишком много времени на подумать. Он знает, что люди бывают разные, знает, что есть плохие, знает, что есть полные уроды. Знает, и каждый раз удивляется, надо же, снова что-то украли, надо же, драка у дорогущего бутика, надо же, Гоше он, оказывается, не нравится. Не зря мама в детстве злилась на него, когда он на корте жалел тех, кого считал своими друзьями. Жаль, что с теми друзьями, что у него остались, он никак её может встретиться, наконец. Жаль, что Даня бросил теннис сразу же за ним, жаль, что Саня сдался раньше, чем он освободил ему дорогу. Жаль, что они до сих пор жалеют о его несбывшейся карьере, хотя он сам как будто даже нет. Это ощущение того, что он упустил что-то важное, преследующее его, может быть, оно не связано с тем, кем он мог бы быть, может быть, совсем нет. Чего он так хочет? Что он теряет? По чему тоскует? Хотел бы он другой жизни? Ему хотелось бы, чтобы Даня закончил свой университет по своей невыговариваемой специальности и работал каким-то важным дядькой, делая дела, которые ни он, ни Саня не понимали бы в упор. Эта мысль приходит неожиданно, Андрей даже не понимает, когда перескочил с себя на друга, и его сначала пробивает смех, а потом становится грустно. О чем бы он не тосковал, он, едва закончив девять классов и получив диплом фрезеровщика, даже не посещая толком техникум, он вряд ли мог стенать, что получил от жизни меньше, чем мог бы. С Бубликом то же, он мог ворчать сколько угодно, тренерствовать было его призванием, и единственное, что Андрей мог ему пожелать, это тренерствовать не под началом его матери. Но Даня… Дане надо было бежать отсюда. Лучше раньше. Но и лучше поздно, чем никогда.

***

Ему надо бежать отсюда. С этой мыслью Даня просыпается ночью, и окончательно решает уволиться, но не только. Прямо ночью он пишет Лене, сердце колотится так, словно он планирует убийство. Ему надо отсюда уехать и попробовать ещё раз. Пусть с мамой останется Юля, пусть с Юлей останется мама. Ему нужно прекратить переживать за них обеих, он бросил универ, потому что тогда ему казалось, что заработать здесь и сейчас важнее, потому что у Юли родился второй ребёнок, а мама вышла на пенсию, он помог им тогда, но ему нужно заняться своей жизнью, сейчас или никогда. Он пока не представляет, как оставит своих друзей. Так странно теперь вспоминать, как все началось почти десять лет назад. Они с Андреем тогда даже не особо дружили, потому что этот удивительный человек дружил вообще со всеми, даже с ним, хотя он шарахался от этих безумцев с ракетками. Но почему-то, когда Бублика сорвало с цепи, а он случайно проходил мимо, Даня просто врезал ему по роже со всего маху. Там была какая-то ерунда, вроде того, что на соревнования представлять их регион как всегда выбрали Андрея, хотя контрольную тренировку выиграл Саша. Даня тогда вообще едва перешёл в эту группу, долгое время маясь с более младшими ребятами, и ни на что не претендовал, но он мог понять эту обиду, сейчас мог понять и тогда мог, но это не помешало ему начать драку. Когда их с трудом разняли какие-то прохожие, они были похожи на профессиональных хоккеистов. Бублик поглядел его с ног до головы и сказал: «Мда, пошли-ка ко мне, вроде дома никого быть не должно, хоть себя в порядок приведешь» — с Даня оторопел, во время драки ему казалось, что теперь он нажил смертельного врага. Андрея тем временем след простыл. Отец Бублика оказался дома, не разбираясь дал сыну подзатыльник, несмотря на возмущение, что виноват во всем Даня, а потом аптечку. Даня чувствовал себя каким-то одуревшим, он редко бывал дома у кого-то из товарищей, а вот таким образом — вовсе в первый раз, все казалось сном. Его, сопротивляющегося, посадили за стол по приходе Саниной мамы, распросили о произошедшем, Сашин папа погрозил сыну кулаком через стол, а тот показал ему язык. — Не злись на него, — сказал Бублик-старший Дане, — это я ему в детстве по глупости вбил в голову, что он сможет стать профессиональным тенниситстом, но как-то забыл рассказать, что на этом пути может быть не он один. — На этом пути может оказаться сын владелицы всей теннисный империи этого города, — проворчал Саша, — а че ты вообще решил за него вступиться? — Он мой друг, — сказал Даня, быстрее, чем успел сообразить. Сашина мама положила ещё кусок ему в тарелку.

***

Отец забыл предупредить его, что его мечта может и не сбыться, когда гонял его по корту с утра до ночи, а теперь Саша просыпается от сна, где он выигрывает Рублева каком-то там финале и он может вспомнить все детали пригрезившегося ему трофея. Это почти жутко, то, как чётко он все это помнит. Таня спит рядом, и машина, проезжающая мимо окна, светом фар пробегает по потолку и комната снова погружается в темень. Это вроде как хороший сон, но когда Саша вылазит из-под одеяла и идёт на кухню выпить воды, тело обдает спадающим адреналином, как после кошмара. Кошмар, видимо, в том, что сам он так никуда не пробился, да ещё и Рублева утянул за собой, который после его истерики на тему того, как и за чьи деньги Андрея катают на соревнования, на тренировке своей матери не появился больше ни разу. Нет-нет Саша чувствует себя виноватым по этому поводу. Хотя когда он сказал об этом Андрею, тот его вообще не понял. Чудак человек. Хотя у него оба друга чудаки. Второй вообще бросился на него, как разьяренная львица, стоило повысить голос на его друга, а когда Бублик через неделю предложил найти Рубля, а не стенать по поводу его отсутствия, оказалось, что у этого друга нет ни адреса, ни номера телефона. Смех да и только. Но что-то в этом всём не дало Саше смеяться, он выпытал адрес Андрея у отца, который когда-то, в самом начале, тоже тренировал его, схватил Даню за шкирку («Твой он друг или нет?») и пошёл в гости. Ну и извиниться, возможно. Дверь открыла его сестра. — Вы к Андрею? Его нет. Он у бабушки прячется. — От кого прячется? — удивился Саша. — От матери. Утверждает, что больше нипочём не станет у неё тренироваться. Адрес запомнишь? Когда дверь закрылась, Саша ещё несколько секунд смотрел в пустоту, потом почесал в затылке. — Ой. И Даня смотрел на него так, будто он сделал что-то ужасное и непоправимое. Всё ещё иногда так смотрит, несмотря на многолетнюю дружбу. Хотя он честно пытался все исправить.

***

Андрей прекрасно помнит тот день, когда он открыл дверь, а там стояли эти двое с траурными лицами. Памятуя, чем в последний раз закончилась собрание их троих в одном месте, он захлопнул за собой дверь, перекрывая доступ бабушке. — Чего вам? Я бросаю теннис. — Мы уже в курсе. Поэтому и пришли, — буркнул Саша. Он тяжело вздохнул и выпалил на одном дыхании: — Извини! Я зря на тебя наорал, ты здесь ни при чем. Возвращайся, будем играть. Андрей, поняв, что драки не предвидится, посветлел, но потом мотнул головой: — Ты здесь тоже ни при чем. Это все мама. Я так больше не могу. — У меня тоже отец тренер, — пожал плечами Саня, — жить сложно, но можно. — С твоим, может и да. С моей нет. Я не хочу больше ходить на теннис. — А хочешь сходить в кино? — сказал Даня, молчавший последние часа два. Бублик даже вздрогнул, совсем позабыв о его существовании. — В кино? — оторопел Андрей, — да можно и в кино. Они потом куда только не ходили, иногда вдвоём, иногда втроём. В кино, в бардовский клуб, в поход, на футбол, на подработки, загород на свои первые деньги купленных велосипедах. Положа руку на сердце, когда Андрей начинал свою забастовку, он сам не верил, что продержится долго. Но жизнь сложилась иначе, он действительно больше ни разу не вернулся на корт. Бабушка через полгода после этого слегла, а ещё через два месяца умерла, и ему пришлось вернуться к матери. На тот момент страх перед ней достиг того момента, когда держать оборону было проще, чем идти на попятую, с момента начала болезни бабушки они почти не разговаривали. Мама так и не простила ему своей несбывшейся мечты. Смена почти закончилась. Воспоминание — тоже. И детство. Наступает утро и Аня пишет ему: «Ты подъедешь? Ключи взял? Я оставлю тебе разобранным диван» — все-таки он перепутал дни, когда обещался помочь.

***

Лена отвечает с утра, со своего утра, с часового пояса на два часа раньше. «Я давно говорила, приезжай, — пишет она, — поступишь заочно, деньги найду. И с работой здесь всяко лучше, чем дома». Его почти пугает такая готовность сестры потакать его планам. Они друг друга едва ли хорошо знают, он едва помнит себя тех времен, что Лена ещё не уехала. Тем не менее, вот она, Лена: «Пожить тоже можешь у меня первое время» Он делает ещё более рискованную вещь. Он пишет: «А если я приеду не один?» «С девушкой или с другом?» — уточняет она. Почему-то он колеблется целы две секунды. «С другом». «Тогда живите. Просто со времени моего развода у меня так и не ушла нелюбовь к любой женщине в моем доме». Он не представляет, что делает. Он что, собирается просто подойти и спросить, не хочет ли Андрей оставить стабильную работу, сестру, которую боговорит, полгорода хороших знакомых — и поехать с ним, зачем, просто ради него? Он действительно собирается спросить. Он действительно пишет увольнение по собственному. Ему действительно — и кои-веки это правда — все равно, как торжественно смотрят на него та вчерашняя недовольная. Он даже не помнит ее имени. «Я увольняюсь», — пишет он в беседу друзьям. «У нас открылась вакансия уборщицы» — тут же отвечает Бублик, Даня в нем и не сомневался. Иногда Даня зол на него до невозможности, за ту вспышку, за которой последовал отказ Андрея от спорта, составляющего его жизнь, за его безалаберность и язык без костей, за то, что он вечно считает, то достоин большего, хотя в понимании Медведева если кто и на своем месте, то это Бублик. А иногда он ему благодарен, за ту же вспышку, сведшую их троих на долгие годы, за более легкое отношение к жизни, которым можно заразиться хоть ненадолго, и тогда становится проще, за постоянные шутки к месту и не к месту. «Щедрое предложение, но я теперь планирую уехать из этой дыры, именуемой городом» «Серьезно? Насовсем???» «Да.» «Бог мой, с точкой, как все серьезно. Куда, когда, почему?» «Как только, так сразу. Лена разрешила пожить у нее первое время.» — и вдогонку — «Потому что я больше не могу» «Андрей уже знает?» «Нет» «Его кондрашка хватит, как проснется»

***

Первый раз Саше приходит в голову мысль, что Даня, возможно, слегка влюблен в Андрея, когда они стоят у двери Андреевой бабушки и Даня предлагает сходить в кино. Это было так как раз по-киношному, драка, неловкость, дрожащий голос, предложение сходить в кино. Взгляд. У него на тот момент не было своего опыта, но беспрепятственно болтаясь по ДЮСШ и водя дружбу с ребятами постарше он уже к тринадцати насмотрелся любовных историй разной степени комичности и пошлости. Взгляд был очень характерный. Будь это кто угодно другой, Саша на том уровне развития обсмеял бы их обоих и больше никогда не разговаривал. Тот контингент, с которым он общался, требовал бы от него именно этого. Но тогда, у двери, в нем пересилило любопытство. У него не было недостатка в товарищах, может, он и не был так приятен всем, как Андрей, не был так умен, как Даня, но он был харизматичен, и в его возрасте и местоположении в жизни это играло даже большую роль. Но что-то тянуло его за этими двумя с удивительной силой, может быть, общее на троих ощущение, что они потеряны, потеряны как совершенно все подростки, и все же по-особому. В конце концов он решил, что ему все равно. Его никогда не заботило сверх меры мнение окружающих, поэтому он не считал, что обязан следовать ожиданиям, если бы друзья признались ему, что хотят быть вместе он бы окончательно и с удовольствием решил, что теперь он — друг семьи — и вряд ли изменилось что-то еще. Однако в шестнадцать у Андрея — первого из их троицы, появилась девушка, в которую он казался влюбленным, все эти мысли как-то размылись и потухли, Саша решил, что Даня свою влюбленность, если она вообще была, просто перерос, а Андрей вообще вряд ли отвечал взаимностью. Девушка Андрея после окончания школы поступила в столичный университет и спустя пости год отношений на расстоянии порвала с ним. Андрей с тех пор уже года три был один, несмотря на отсутствие недостатка женского внимания. Иногда Саша видел, как смотрит на него Даня, но черт возьми, их друг в какой-то миг превратился из нелепого подростка в красавца с обложек женских журналов, он сам иногда пялился на него. Однажды они лезли вдоль реки, собравшись в импровизированный поход, с рюкзами и гитарами, закатное солнце сверкало в волосах Рублева и Бублик не выдержал: — Бляха, Андрюх, выглядишь как ебанное произведение искусства, такое ощущение, что у мужчин и женщин вокруг тебя нет глаз, или почему ты все еще один. Он сам удивился тому, как именно он это сказал: «мужчин и женщин». Это вышло автоматически, без умысла. Андрей смущенно и недоверчиво рассмеялся, как всегда, когда кто-то пытался сделать ему комплимент, сказал что-то о том, что при таком солнце все будут красивыми. Саша с Даней переглянулись и замотали головами. Что-то в этом всем все еще было. Так что Саша не лезет и терпеливо ожидает развязки.

***

Андрея будит звонок в дверь, когда приходит сантехник, он объясняет проблему, и когда тот возится, читает беседу. Ощущение, будто к него в самом деле случилось кровоизлияние в мозг, потому что ноги не держат его, в глазах темнеет, и он чувствует, что не может выдавить ни одного связного слова. «Ты же хотел, чтобы он уехал, бежал отсюда, именно это он и делает», — услужливо подбегает противная мысль. Да, именно этого он и хотел. Он борется с желанием позвонить Дане и закричать, просто закричать, без слов, но он на работе и все равно не возьмет трубки. Сантехник кряхтит на кухне, а у Андрея по лицу текут слезы и он выходит на балкон. Все, значит. Вот так их долгой тесной дружбе и придет конец. Андрей не верит в поддержание никаких отношений на расстоянии, однажды уже обжегшись. К тому времени, как труба окончательно починена, он берет себя в руки. Мужчина разглядывать его удивлённо, отмечая его красные глаза. — Да я с суток, — отмахивается Андрей, — отоспаться надо. — А, тогда спокойной ночи! — смеётся рабочий. Спать он, конечно же, не ложится. Он начинает убираться за сантехником, чтобы чем-то себя занять, моет полы, подкручивает полки в шкафу в прихожей, а потом Даня звонит ему сам. — Разбудил? — Да нет. — Не читал ещё в нашей беседе?.. — Прочёл. — Я это серьёзно решил, — говорит Даня, будто Андрей сомневается. — Я понимаю, что выглядит так, будто я с дуба рухнул и придумал все бросить одним днем, но я просто решил, что если не сейчас, то уже никогда. С возрастом сложнее. Я уже и так пропустил то время, когда стоило бросаться в омут с головой. Сейчас я окончательно разошёлся с Дашей и все равно, очевидно, не продержусь долго на этой работе, так что надо только поговорить с мамой, и с тобой вот. Андрюш? — Ты прав, — отрывисто бросает Андрей, — ты прав, конечно, просто мне настолько будет тебя не хватать… — Андрюш, поехали со мной.

***

Даня слушает молчание Андрея, и чтобы не сойти с ума в эти секунды представляет разговор с мамой — даже это легче. — Зачем я там? — раздается рассеянный голос. — Кому я там нужен? — Мне, — говорит Даня, по телефону это всё-таки проще, чем глядя в глаза. — Ты там нужен мне. Теперь, чтобы отвлечься, он вспомнит, как ездил однажды к Лене в гости, вспоминает «Ленин город», глубокое метро, хмурое небо, хмурых людей. Он попытается встроиться в него, стать его ещё одним незаметным винтиком, закончить университет — там явно лучше относятся к таким «запоздалым», как он, он познакомится ближе со своей старшей сестрой, её проблемами и тараканами, познакомится с её сыном Лехой, может быть, там будет проще, и он не встретит этого «умный слишком?», может быть, не повезёт и будет очень тяжело, если ему очень и очень повезёт, с ним там рядом будет Андрей. — Я, мне, — выдавливает Андрей из себя, — дай подумать. С сестрой… Посоветуюсь. — Конечно. — Умеешь же ты поворачивать мой мир с ног на голову, — жалобно говорит Андрей, будто это уже не в первый раз. «Ты мой тоже перевернул», — думает Даня, вспоминая, как перешёл в группу под тренерство Рублевой и впервые столкнулся с этим лохматым нечто, хохот которого разносился словно отовсюду. Сам Даня ходил на все секции подряд, просто потому, что не хотел сидеть дома, а у Андрея был теннис и только теннис, он даже плавать не умел, они с Саней научили его уже позже, когда ему было лет пятнадцать точно. Точнее, учил Саня, Даня крутился вокруг и боялся к нему прикоснуться. И когда Андрей заявил, что бросит теннис, Даня точно понял, что это для него значило. Он с ног до головы менял всю свою жизнь, может, даже сильнее, чем Даня сейчас, переезжая. Им с Саней тогда дико захотелось показать этому пацану весь мир. В тех силах, что у них были, они так и сделали. Перерыв уже закончился, но кого волновало, если он уже написал заявление по собственному. Даня снова берет телефон и звонит Бублику. — Ты что, прямо сейчас уезжаешь? — Нет, конечно, дурак, что ли. Мне ещё как минимум две недели отработать и с матерью поговорить. — Фу, бля, я реально испугался. А что Андрей? С тобой уедет?

***

Саша задаёт этот вопрос без заднего умысла, он просто в самом деле так считает. Но судя по затянувшемуся молчанию, это не должно быть так очевидно. — С чего ты решил?.. — Что, нет? — искренне удивляется Саша. — Вы же шерочка с машерочкой, как вы жить будете друг без друга? — Ну вот тебя же я с собой не зову, почему тогда должен… — Э, нет! — перебивает его Бублик. — Это не одно и то же. Я просто ваш друг семьи. Возможно, ему не стоило выбирать именно эти слова, потому что голос Дани вдруг начинает звучать действительно зло, когда он рычит на него: — Какой нахер се… — Ладно, ладно, не злись, — примирительно говорит Саша и даже поднимает руки, хотя по телефону, конечно, не видно, — просто хотел узнать, сколько именно друзей я теряю этой прекрасной осенью. — Что у тебя вообще в голове, — голос теряет злобу и звучит растерянно, — и что за ерунда у тебя в голове по поводу Андрея. — Не надо переводить на меня стрелки, весь вопрос в том, что у тебя в голове по поводу Андрея, — фыркает Саша, — я здесь вообще ни при чем всю жизнь, хотя ты меня и ненавидишь из-за брошенного Андрюшей тенниса. Даня удивлённо крякает: — Я тебя вообще не ненавижу, — говорит он, а потом добавляет, и теперь это звучит честно, — ну, может быть, поначалу. Давно уже нет. — Приятно слышать, — говорит Саша и в самом деле ему кажется, что с плеч падает груз, к которому он так привык, что уже не чувствовал, что он давил на плечи.

***

— Мне всегда казалось, этот твой Даня немного в тебя влюблен, — говорит ему сестра, когда он вываливает на неё свои новости и сомнения. Андрей смущённо молчит, не зная, что ответить. Он точно не думает, что это плохо, но думает, что это, наверное, неправильно. А ещё, судя по тому, какой кавардак вызвался в его душе, это может быть, может быть взаимно. — Ну, я бы посоветовала ехать, — пожимает плечами Аня, — вернуться ты всегда успеешь, если не дай бог что. Ты ещё совсем молодой, не семейный, квартира съёмная. Глядишь, обустроишься, подашь хороший пример, мы с Вадиком тоже туда махнем. Андрей чувствует, как медленно успокаивается от того неимеверно взвинченного состояния на грани истерики, в которое его ввели неожиданные известия последнего дня. — Ты ведь уже и сам все решил, да? — как всегда прорицательно замечает Аня, и с неожиданной нежностью добавляет, — ты иногда выглядишь таким ребёнком, что я совсем забываю, насколько ты на самом деле уже взрослый. — А если это правда, — решается он, — про Даню?.. Сестра смотрит на него долгим взглядом. — Тогда тем более ехать. В большом городе, кому какое дело, если ты всю жизнь снимаешь квартиру с типа другом, кому дело, чем вы там занимаетесь. Андрей бросается к ней, как огромный пес на вернувшегося с работы хозяина. — Я буду по тебе так скучать, — говорит он, сдавливая её в объятиях. — Я тоже, — придушенно ворчит Аня, — некому будет ждать сантехников, пока мы все на работе. Андрей клацает по экрану быстрое: «Я поеду» и отправляет сразу же, прежде чем успеет задуматься и струсить. Он достаточно трусил в своей жизни. Он боялся разнять дерущихся Саню и Даню, боялся сказать матери в лицо, почему не ходит на теннис, боялся впоследствии вернуться обратно, хотя пролил в подушку литры и литры слез, скучая по ракете в руке… Он знал, друзья поддержали бы его и не стали бы напоминать о намерении «больше никогда и ни в жизнь!», он знал, что сам бы не пожалел, что вернулся, но дать знать об этом всем матери было выше его сил. Он боялся её. Боялся смертельно, больше, чем все остальные её тренеруемые вместе взятые, он не мог даже объяснить причины этого всеобъемлющего страха, мама никогда не поднимала на него руку, в его детстве не было суровых наказаний, но этот животный страх просто жил в нем с детства, неуступчивый и разрушающий. Бублик зря переживал, за конец не начавшейся карьеры Андрей винил только себя. И всё-таки, все-таки ему стоило попрощаться с матерью перед уездом.

***

— А че вы поездом, кстати? — спрашивает Бублик, закидывая очередной чемодан под нижнее сидение. — Самолётом не проще? — Вещей много, на поезде не требуют дополнительные деньги за багаж. — А, ну да, логично. Что, выйдем пока? По перрону снуют люди, дует и воет промозглый осенний ветер, а они втроём, с их ростом, выглядят как три лесных тополя в яблоневом саду, стоят и молчат. — Холодрыга. И снова тишина. — Чего молчим-то? — не выдерживает Андрей. — Да вроде все вчера уже сказали, пока пили, — ржёт Бублик, — блин, мы теперь с Таней прям серьёзно думаем тоже переехать, только как-нибудь пообстоятельнее, не как вы, с места в карьер. Мать, правда, в шоке будет. — Моя до сих пор в шоке, — хмыгает Даня, но получается грустно, — до последнего не верила, что я не шучу так и не издеваюсь. — Не знаю, моя сразу поверила, — пожимает плечами Андрей. — Ещё бы, ты с ней не общался пару лет, а тут явился, сразу понятно, что произошло что-то из ряда вон, — Саша прыгает с ноги на ногу, силясь согреться, — но ты на удивление спокойный от неё вышел. Я обычно из её кабинета бегу, будто меня там черти драли. — Точно все нормально? — спрашивает Даня, похлопывая Андрея по спине. — Сойдёт, — снова пожимает плечами тот, — трогательного примирения не случилось, но меня попустило. Я её всю жизнь боялся, вы не представляете как. Сам ещё не понял, почему. — Ууу, а там точно нужна причина, а не достаточно одного её вида? — Пять минут осталось, господа провожающие, покиньте вагон! — Ладно, господа уезжающие, идите в вагон, — Саша пожимает ледяные от ветра руки, — как мать говорит, живы будем — свидимся. — Счастливо оставаться, — ухмыляется Даня. — Бывай! — кричит Андрей, уже заскакивая в вагон, другие пассажиры тоже пытаются влезть и никак не могут его обойти. Четырьмя минутами позднее поезд трогается. Двое сидят на нижней полке, родной вокзал медленно плывёт мимо, замершие руки медленно отогревается теплом чужого плеча. — Чур, на верхнюю лезешь ты.