Часть 1
3 октября 2024 г., 09:34
Когда он просыпается после своего первого сна вне Астральной Призмы, мир остается прежним. Странно, но его город все тот же. Та же дымная рапа, моряки, раздраженно звонящие друг на друга в корабельные колокола, сварливые, предприимчивые чайки.
Полупьяный Кулак, только что напившийся и заляпавшийся в «Смущенной русалке», натыкающийся на Императора и кричащий на него (он не стоит на чьем-то пути).
И как будто ничего не случилось с Вратами Балдура.
Конечно, повозки и Огненные кулаки обходят груды щебня, почерневшее от огня дерево и раскрошенные автоматоны Стальной стражи. Воздух густой от пепла, и план состоит в том, чтобы опять отстроить Нижний город из дерева — потому что так здесь заведено.
Серая Гавань окрашена закатом солнца. Храм Умберли стоит на полоске сверкающего пляжа, омываемого чистыми голубыми волнами. Среди узловатых пучков водорослей снуют крабы. Вдали от главной дороги, тут почти тихо.
Император не любит океан. Это давно в прошлом. Но когда он закрывает глаза, он все еще может вызвать то эйдетическое ощущение — всего на короткое, едва заметное мгновение — что он вновь чувствует море собственными костями, словно физические отголоски.
Полупьяный член Гильдии натыкается на Императора и кричит на него.
Он вновь подавляет искушение публично разбить ему череп — и прогоняет мужчину взглядом.
Город прежний: тут хаос. Грудь Императора переполняет отвращение, когда он наблюдает, как недавно впущенные беженцы роют отхожие ямы рядом с тем же местом, где они готовят еду. Возникает неразбериха по поводу того, разрешено ли сейчас держать быков. Возникает неразбериха по поводу того, куда должны быть распределены пожертвования. И нет никакого порядка во вчерашнем решении Улдера Рейвенгарда открыть ворота — так что теперь люди могут погибнуть в черте города, а не за его пределами.
Однако, даже здесь воздух пропитан шумным диким весельем. Разумы людей вокруг него вопят от облегчения, от того, что они выжили. Это хорошо, но Император ошеломлен тем, как бездарно тратится время. Конечно, умом он это понимает, и в той далекой, прошлой жизни, он тоже был склонен к игнорированию будущего при помощи алкоголя. Он оставил это глупое поведение в прошлом.
Кстати, о глупом поведении — с позиции опытного в обращении с ножами воина к нему приближается человеческая женщина. Она одна из многих Кулаков-дезертиров, нанявших лодку, когда войска Абсолют выступили на город: пока ее шлюпка покачивалась в темных водах, а сама она наблюдала за вспыхивающими вдалеке огнями Серой Гавани, кто-то прошептал ей, что детей ее сестры нет на борту, поскольку им не хватило денег. Лодка едва ли останавливалась, поэтому она прыгнула за борт и поплыла.
— Дадите немного хлеба бедной матери троих детей? — сладко говорит она, пряча нож за спиной. Она оставит вытянутой левую руку, и ударит правой.
Император молча протягивает ей мешочек. Глаза женщины расширяются от тяжелого звона, который он издает.
— Спасибо, саэр, — она не знает, что еще сказать. Когда ей в последний раз давали что-то просто так, ей было пятнадцать, и ее муж узнал, что она любит сладости. Она уходит, задумываясь о том, остались ли еще где-то целые пекарни.
Среди монет есть подделки — сложно сказать, сколько именно, учитывая небрежность работы Каменного Лорда (остальные головорезы были первой едой, посредственной после Орфея, но все еще впереди). Тем не менее, раз эти люди роют отхожие ямы прямо в траве рядом с улицей, то никто не обратит на это внимание, по крайней мере на протяжении нескольких покупок подряд.
Избавившись от потенциально проблемных денег, Император несет свои настоящие деньги в магазин одежды рядом со Старыми Вратами — который остается ответственно открытым, даже несмотря на трупы иллитидов, сваленные перед входом.
Хозяин лавки так же раздражающ, как и казалось из Астральной Призмы, но Император упоминает, что знает Тава — героя, который спас всех в магазине от убийц-перевертышей, и этим обеспечивает себе большую скидку.
Это все еще почти не стоит того. Иллюзорная маскировка Императора показывает Фигаро «Многоликому» именно то, что он хочет увидеть, но дварфу все равно удается проявить свою привычку оскорблять каждую деталь одежды клиента. Он любопытный и склонный к прикосновениям — и почти разрушает иллюзию, подойдя слишком близко. Император испытывает искушение заставить лавочника отдать ему свои товары, а затем забыть об их встрече.
Однако, параллельно с этой мыслью возникает воспоминание о том, как Тав бродил по этажам подобных заведений, собирая картины со стен, вытаскивая жестяные кружки из шкафчиков и вылавливая недоеденные яблоки из-под кроватей.
Император так не делает. Он расплачивается и поворачивается, чтобы уйти.
— Еще одну минуточку, пожалуйста. В качестве благодарности за ваше покровительство даже после, ну, вчерашних событий, прошу, возьмите это. Боюсь, мой помощник совершил ужасно досадный просчет, и заказал слишком много, и я понятия не имею, что с ними делать. Уж точно я не смогу продать их моим клиентам! — Фигаро протягивает хрустальную булавку в форме корабля на волнах — герба города.
Несмотря на намеки дварфа, эта вещь не настолько дешева, чтобы просто отдавать ее. Нынешняя внешность Императора напомнила лавочнику о его сестре, Кармен, которой он должен отправить враждебное письмо на этой неделе — чтобы отвлечь ее от внезапных подозрений насчет завещания их отца, которое было неожиданно изменено, вместо того, чтобы оставить Кармен единственной наследницей всего состояния, в то время как Фигаро должен был получить только магазин.
— Ну же, берите, — говорит дварф. — Если не хотите носить, вы можете куда-то сплавить ее. В такие времена любая мелочь может пригодиться.
— Оставьте себе, — говорит Император.
Теперь, когда у Императора есть красивый, позолоченный плащ, он может ходить по Верхнему городу свободнее и без такой тщательно созданной иллюзии. Он будет искать незначительного аристократа — пропажу которого заметят не сразу — который погиб во время атаки Абсолют. Он может одолжить его личность, затем посетить Счетную палату прежде, чем уляжется неразбериха — и обеспечит себе средства для своих планов. Так что, в этом водовороте хаоса есть некоторые преимущества.
Улица за пределами магазина гудит от криков. Вокруг статуи Балдурана собралась глумливая толпа. Это из-за того, что очень пьяный бард поет матросские песни, восседая на плечах статуи.
В толпе выделяется еще несколько знакомых лиц: жрица с серебристыми волосами, невпечатленная дроу, и два друида, одна из которых — Высшая Арфистка Врат Балдура собственной персоной.
Эльф на статуе завершает свою песню, а затем, подначиваемый своими слушателями, неуверенно балансирует на руке статуи. Он бросает в толпу свою скрипку, словно букет. Затем — используя гигантскую резную руку в качестве опоры — он наклоняется и оставляет долгий, тягучий поцелуй на каменных губах Балдурана. Толпа бушует в негодующем восторге. Кто-то восклицает имя Балдурана в благоговейном ужасе свершения своего первого богохульства.
Если Тав собирается погибнуть здесь и сейчас, Император решает понаблюдать за этим и, возможно, позлорадствовать.
Хотя в присутствии Шэдоухарт такой исход маловероятен. Император использует свое время с большей пользой: отворачиваясь и отправляясь за инструментами, чтобы обезопасить тайный проход в убежище в «Эльфийской песне».
Конечно, есть риск в том, чтобы не переезжать, и оставаться в известном — пусть и немногим — убежище под «Эльфийской песнью». Он должен обеспечить себе безопасное пространство подальше от места, которое обнаружили гитьянки; где Горташ выломал двери; здания, в котором наверху баалист медленно расчленил Белин.
И все же, это место его. Поэтому, он собирается вернуться.
Когда Император возвращается от слесаря, он обнаруживает, что толпа рассосалась, но Тав все еще там — в одиночестве, по какой-то причине.
Император переходит на другую сторону площади — достаточно далеко, чтобы избежать внимания, хотя он также выходит за пределы слышимости; по какой-то непостижимой причине, бард, похоже, разговаривает со статуей Балдурана.
Как странно в обычном состоянии быть одиноким в своей голове. Император теперь парит в океане поверхностных мыслей и воспоминаний, лишенный любой более глубокой связи, совершенно отделенный от эльфа, за которым наблюдает.
Он мог бы частично смягчить это ощущение, потянувшись собственным разумом, пересечь пропасть с помощью построенного им одностороннего моста. Но такое прощупывание было бы заметно. Хотя ранее было необходимо объединить разумы, люди обычно не терпят иллитидов, роющихся в их головах. Лучше сохранить положительный настрой. И ему не очень-то интересно, что скрывается за пьяным трепом Тава.
Тав ставит корзину с цветами у ног Балдурана. Подбоченивается. Затем опять наклоняется, чтобы выровнять корзину у таблички статуи так, чтобы она стояла ровно посредине между двумя бутылками вина.
Затем он бредет в сторону Императора — к сожалению, потому что он любит начинать непрошеные разговоры с незнакомцами. Поскольку в данный момент было бы подозрительнее быстро уйти, Император принимает вид отстраненного равнодушия на лице своей маскировки.
— Ужасно высокий парень, не так ли? — говорит ему Тав, кивая на статую Балдурана. Делая еще один шаг, эльф слегка покачивается. Его мысли — как поле пузырьков. — Ха. Эти ноги просто тянутся и тянутся. Каждый раз приходится вытягивать шею.
— Возможно, тебе стоит потратиться на табуретку, — говорит Император.
— Ох! Хотя, нет. Если бы я мог возвышаться над всеми, я бы предпочел, чтобы люди сами позволили мне это, — Император старается сохранять взгляд пустым, пока эльф ухмыляется собственной находчивости. — Ты же знаешь, что я спас город, верно? — говорит Тав, внезапно кривясь. — Ты находишься в компании героя.
Император не снисходит до ответа.
— Знаешь ли, это была большая работа, — с севера чувствуется неожиданный всплеск сильных эмоций, и Император поворачивает голову, как раз вовремя, чтобы увидеть, как один мужчина колотит другого кирпичом — очевидно, ради корзины лука. Тав прослеживает его взгляд, видит, как тело падает на землю, а затем пьяно хихикает. — И не изменилось вообще ничего. Думаешь, оно того стоило?
— Конечно. Город выстоит. Неважно, какой ценой.
— Какое прекрасное отношение! Вот, почему нас называют Городом Крови. Да пребудет с тобой Благодать Балдурана, а? — эльф опять смеется, прежде чем уйти, напевая себе под нос.
***
Шесть месяцев спустя под дверь зала для встреч «Рыцарей щита» просовывают письмо. Это приглашение на вечеринку. Император, не имея желания поздней осенью спускаться вниз, в долину Чионтара, и стоять у костра, реагируя на неловкие взгляды, размышляет, как ответить. Как давно он никому не писал? В конце концов, он пишет что-то уместно-вежливое и подписывается «Твой друг» — поскольку Таву, вероятно, это понравится.***
В смягченной суматохе сумерек, Император находит крышу достаточно высокую, чтобы океан был далеко. Он открывает свой разум своему городу. В вакууме, в тишине, в той бескрайности, в которой старший мозг должен витать и дергать за ниточки тысяч разумов, подобных его, с помощью того сладкого хора единства, Император, вместо этого, слушает бормотание и пьяные мысли Врат. Город сам по себе пульсирующий организм, со своими радостями, надеждами и страхами. Несмотря ни на что, Балдуран действительно любил свой дом. Просто он был тем типом личности, что неспособна надолго оставаться на одном месте. Это качество привело его к гибели, и стало причиной множества горестей. Хотя, в конце концов, его смерть послужит Вратам Балдура лучше, чем жизнь, ограниченная особенностями его природы непостоянного существа, жаждущего золота и с комплексом героя. Преодоление начинается с амбиций — и теперь он вновь начинает с места, на котором остановился. Император будет поднимать Врата до тех пор, пока башни города не поднимутся гораздо выше морских статуй Балдурана.
