Восточность попадания

Крепость, спрятанная в тени неизвестно откуда взявшихся посреди пустыни невысоких рыжих гор, выглядит как настоящий древневосточный форт. Массивные ворота с накатами, видимо, против песчаных бурь, внутри все тот же желтоватый песчаник вместо кирпичей и еще более пестрые витражи на окнах. — Красиво, — бормочет Антон, пока местная агама ведет их по коридору куда-то в дальнее крыло, — интересные дела у этого Ордена, конечно, раз у них такие охуевшие крепости на балансе. Открыв перед ними дверь, агама с коротким «крррё» передает им телепатически, что магическое снабжение крепости починили и теперь все необходимое в покоях обновляется автоматически. — Еще и магия, — Антон заходит внутрь первым, — и ковры шикарные, ты смотри! — он кружится посреди просторной комнаты. — Мне даже уезжать отсюда не хочется, такой мир прикольный, хоть и странный местами. — Это у тебя еще шок не прошел от осознания, что мы в параллельной реальности. Через пару дней дойдет, и ты вынесешь мне мозг. Арсений заглядывает в соседнюю комнату и, не удивившись, обнаруживает там точно такую же спальню, как в доме. С точно такой же одной кроватью. — Как прозаично. — Что там, — Антон сует нос через дверной проем, — а для меня комната есть? — Нет, Шаст, — устало вздыхает Арсений, решая, что лучшего времени уже не представится, — нет второй комнаты, это наша, — он делает паузу, — потому что Другие парни, ну, того самого. Вместе. Типа семья. Поэтому и дома эти офигенские, в которых все сделано под наш рост. И членство в Ордене, — он добавляет уже тише, — и, вероятно, реакция тел тоже. Антон смотрит на него, удивленно округлив глаза. — Прости, что не сказал сразу, — извиняется Арсений, чуть отступая назад. Мало ли, — я нашел сегодня утром их комнату. Там столько общих фоток, обалдеть. Сначала подумал, что фотошоп, но нет. Они и правда вместе живут. Он ждет в ответ какой-нибудь реакции, но Антон только пожимает плечами. — Это многое объясняет, — говорит он, выходя обратно в гостиную и сразу же направляясь к стоящему у окна кальяну, — давай-ка покурим, Арс, я тебе тоже кое-что расскажу. Разобравшись со всякими кальянными приблудами, он падает на подушки, снова развалившись как падишах. Арсений ловит себя на мысли, что чувство любования Антоном присутствует уже двадцать четыре на семь, а не по пять минут в день, как было в той, прошлой жизни. — Короче, Арс, я узнал от Макса, что омеги в этом мире могут иметь детей, прикинь? — он выпаливает все сразу, как каждый раз, когда волнуется. — Чего? — Омеги. Смысл омег в том, — Антон затягивается, и его красивые губы обхватывают мундштук. Арсений вдруг вспоминает, почему никогда не курил с ним кальяны раньше — это же просто не вынести совершенно, — так вот, смысл омег в том, что они могут забеременеть. Все. Все омеги, понимаешь? И мужчины тоже. Круто? — Э-э, — только и может сказать Арсений, — ты можешь забеременеть? Но как? — Биология такая, — пожимает он плечами снова, и эта невозмутимость бесит. — Нихера себе, — озадаченно тянет Арсений, отбирая у него мундштук и длинно затягиваясь, — ты так спокойно об этом говоришь! — В этом теле все по-другому. Я сначала охуел, потом принял как данность. Знаешь, даже прикольное ощущение. — Ощущение? До него вдруг доходит. Если Антон может иметь детей, значит, у него есть… все для этого? — А у тебя… — Арсений невольно смотрит ниже, пытаясь осознать, каково это. Потому что, проснись он сам в таком теле, даже его крепкие, толерантные ко всему нервы были бы весьма обеспокоены новой анатомией. Антон хохочет, едва не подавившись дымом на очередной затяжке. — О боже, сам Арсений Попов интересуется, на месте ли мой хуй, — он хитро смотрит, устраиваясь удобнее, — ой, я не могу. — Да блять. — Ладно, ладно, — он делает еще одну паузу, затягиваясь слишком медленно, — вот тебе экскурс в местную биологию: я не стал женщиной, но типа, ээээээ, матка? Вот она есть. Женщинам в этом смысле проще — у них вроде бы все как было. — Офигеть, — слов у Арсения не находится. — Короче, главное отличие по этой альфаомежести, получается, в этом, — Антон на секунду задумывается, — а, еще у омег получше с колдунством, Макс говорил. Поэтому я пью две таблетки по утрам — вторая подавляет магию, чтобы я ничего не наворотил ненароком. — А первая? — машинально откликается Арсений, хотя это не главное, что ему хочется спросить. — А ты как думаешь? Он коротко жмет плечами. Почему Антон такой спокойный? — Это что-то типа контрацепции. У них тут странно все устроено — они детей делают планово и типа раз в год, подстраиваются внутренними циклами. Макс смешно называет это «совместным гоном», будто бы они не трахаются, а друг другу врут. Арсений смотрит в одну точку. Слово «трахаться» он из его уст слышал миллион раз, но только сейчас оно, считай, относится и к ним тоже. — Ну врут, — веселится Антон, — типа гон, гонят, ну понял? — Понял, — он рассеянно забирает из его рук мундштук и невольно вздрагивает, когда случайно касается пальцев. Ничего не замечающий Антон продолжает с упоением просвещать его по поводу местного секса. Это само по себе странно, а учитывая, что перед ним сидит именно Антон — его земной Антон, с которым они вообще никогда таких тем не касались, ситуация кажется совсем из ряда вон выходящей. — То есть, — делает вывод Арсений после еще одной странной истории про то, как Олеся с Максом друг за другом ухаживали, — у омег полный набор органов? — Это почему это тебе интересны мои органы? — игриво подмигивает Антон, но продолжает уже нормально. — Нет, я же говорю, я как был, так и остался, — он явно что-то утаивает, — ну почти. Макс, правда, наотрез отказался рассказывать про женщин-альф, но я собираюсь его дожать, ужасно интересно. — Мда уж. — А еще я придумал шутку, — Антон скачет с темы на тему как ни в чем не бывало, — как в этом мире мужики делают детей? — Мм? — Ну как? Арсений не понимает. — Да ла-адно, — довольно тянет Антон, — ты не пробиваешь мой панч! Он не пробивает мой панч! Смотрите все-е, Арсен не пробивает панч! — Давай уже. — Знаешь, как в этом мире мужики делают детей? Как все и всегда — через жопу! — веселится Антон, вскидывает высоко руки. — Блять. Арсений посмеивается, но Антон ехидно сдерживает улыбку. — В буквальном смысле, Арс. Они. Прям. Трахаются. — Блять, Шаст. Вот этого Арсений и боялся. — У них, в смысле у нас, соединено там все как-то хитро, что одно другому не мешает. Макс, когда мне рассказывал это все, на таких качелях меня покатал, охренеть, — тараторит Антон, — я сначала обрадовался, ну, им хорошо тут, люби кого хочешь, никаких ебучих законов. А потом, когда оказалось, что люди даже при однополом сексе залететь нечаянно могут, охуел. Ну, у нас-то в этом смысле все безопасно. А потом этот синхронизированный гон, в котором клетки активны, а вне его они неактивны, так что можно как угодно… — Шаст, тормози, — Арсений устало трет глаза, — реально, погоди. — Бля, я б тут жил, честное слово. Глянув коротко на взведенного от счастья Антона, он тянется к низкому столику-шкафчику в надежде, что там есть что-нибудь выпить. На трезвую голову этот ебанутый разговор не идет никак. Что это все значит? Почему Антон так спокоен и взвинчен одновременно, почему говорит такие вещи, это провокация? Это прикол? Какие, нахуй, дети через жопу?! Может быть, это все еще розыгрыш, и разыгрывают тут одного Арсения, чтобы он сошел с ума. Или, например, аутнулся, или что похуже — признался, что ему все эти годы был симпатичен Шастун? В Антоновых словах сегодня слишком много хождения по грани, слишком много намеков на принадлежность к негетеро, и слишком сильно эти оговорки отличаются от обычных гейских шуток, что тоже странно. Потому что если Антон не шутит, то это чересчур большое откровение даже для их тесной дружеской связи. Хотя от той дружбы уже осталось черт знает что. — Так, — говорит Арсений, наливая себе в стакан что-то алкогольное, на его счастье, найденное в шкафчике, — что мы имеем. В этом ебнутом наглухо мире у людей два пола, так? Антон кивает дважды — и на утверждение, и на бессловесное предложение налить и ему тоже. Алкоголь оказывается невкусным, но крепким. То, что надо. — Люди, как я понял, физически покрупнее в целом, и владеют магией, — продолжает Арсений, — и живут в симбиозе с древними хтонями, прикидывающимися разумными животными, а в остальном — совсем как мы. Отличие только в том, что у омег-мужиков есть матка. — А у альф-мужиков какой-то волшебный член, — играет бровью Антон, и Арсений чуть не давится своим алкоголем, — не замечал ничего необычного? Вспомнив, как приятно было сжимать разбухшее основание, как много было смазки и какой восхитительный рельеф он ощущал под пальцами, Арсений проваливается в краску. Такой неожиданный напор Антона совершенно выбивает его из колеи. — Да ну нафиг! — восклицает возмутитель спокойствия. — Это кто у нас тут покрасне-ел? Неужели найден способ смутить великого и ужасного Арсения! — Заткнись. — Не-ет, — веселится Антон, — я высеку это на обратной стороне век и буду хранить в памяти ве-ечно! Колись, что там у тебя? Гигантский хуй? — У меня и на Земле он был таким же, — быстро отвечает Арсений. Этот тип шуток никогда не подводит. — Ой, ну ой! — Антон запрокидывает голову. Отсмеявшись, они замолкают, и повисает пауза. — А еще мы здесь семья, — совсем другим голосом произносит Антон. — И нас поэтому тянет друг к другу, — говорит Арсений. — Не только поэтому. В дверь стучат, и вошедшая внутрь Олеся, должно быть, видит картину такой: потухший давно кальян, небрежно распахнутая дверца буфета с минибаром, напряженные Антон и Арсений, не сводящие друг с друга глаз. Такое заявление — уже совсем не шуточки, и уже в который раз этот непохожий на себя Антон заставляет Арсения впадать в ступор, ему совсем не свойственный, но настолько глубокий, что разобраться в том, что он сейчас чувствует, абсолютно нереально. Олеся зовет на ужин, и Антон, коротко глянув на него в последний раз, опрокидывает залпом в себя остатки алкоголя и выходит из комнаты первым.

***

В просторном помещении, которое Олеся называет столовой, хотя это место больше похоже на трапезную средневекового монастыря, чем на обеденный зал крепости в пустыне, оказывается довольно многолюдно. Кто-то из не-людей в пыльных уборах здоровается с Арсением и даже что-то спрашивает, проходя мимо, и он благодарит всех богов за свой прокачанный скилл импровизации, отвечая первое, что придет в голову, все еще не рассекреченный никем. Они занимают столик на четверых в дальнем углу за колонной, в приятном полумраке. Арсений наблюдает за пылью в световых лучах и, сфокусировавшись через пространство, не сразу замечает радостно машущего ему Маки. — Кажется, она нашла себе подружку, — замечает рядом Антон. — Кто? — Маки, — он кивает на дальний столик, где Маки ласково гладит по голове агаму, которая провожала их до покоев. — Ты все еще называешь Маки «она»? — Морфы — это же одновременно и то, и другое, — пожимает Антон плечами, — мне почему-то хочется так. — А в моей голове он звучит низким басом. — И часто он с тобой разговаривает? — Макс присаживается напротив. — Временами, — отвечает Арсений, — пару раз, наверное, не знаю. А что, это что-то необычное? — Со мной он говорил всего однажды, — Макс выгибает бровь, — впрочем, с нашим Арсением они тоже прям дружбаны. — И какой у нее для тебя голос, — Антон подпирает голову ладонью, — мужской или женский? — Не знаю, — говорит Макс, — но единственный раз, когда он со мной говорил не телепатически, а проникнув в голову, — он делает страшные глаза и переходит на заговорщический шепот, — я потерял сознание. Шелестя юбками, на последний стул опускается Олеся с толстенной книгой под мышкой. — Не преувеличивай, котик, — она ласково проводит по максовской руке, — всего лишь короткий обморок, ничего необычного. Только сильная психика выдерживает настоящий голос морф. Есть миф, что через них с тобой говорит сама вселенная. Антон пихает Арсения локтем в бок. — Зачем ты это сказала, наш Граф сейчас загордится, — хихикает он, — смотрите, как глаза забегали. — Я просто нервничаю, — отшучивается Арсений, — я всегда такой, пока не поем. Макс хлопает ладонями по столу. — Простите, я затупил, — он прищелкивает пальцами, и на столе появляются сразу несколько блюд, — приятного аппетита. — Котик, — Олеся мило посмеивается в кулачок, — предупреждать надо, а то обморок сейчас будет сразу у них двоих. Арсений смотрит ошалело на еду на столе, потом на такого же ошалевшего Антона, потом снова на стол. — А как ты понял, что я люблю борщ? — тихо спрашивает Антон, едва трогая край тарелки с настоящим борщом внутри. — Это магия, детка, — самодовольно мурлычет Макс, — эта крепость стоит прямо на месте силы, здесь бытовые чудеса делать куда проще. — Я хочу жить в этом мире, — второй раз за день восхищенно шепчет Антон.

***

После ужина Олеся раскрывает книгу с непонятными значками и буквами, и Арсений не сразу понимает, что они движутся, точно бегущие строки, и переливаются, как только что написанные чернилами прописи. — Так, парни, нам нужно дождаться полуночи, чтобы погрузить вас в сон и провернуть наше прекрасное дельце, — она оглядывается по сторонам, но в столовой почти никого уже нет, — если ничего не получится, то завтра в полдень будет следующее окно. — Ты это в книге вычитала? — любопытствует Антон. — Даже не спрашивай, я все равно не буду тебе объяснять, у тебя есть плохая привычка совать нос в магические дела. И прыгать потом по чужим мирам. Олеся очаровательно дуется, кажется, даже всерьез, на что Макс тихонько посмеивается, отвернув голову куда-то вбок. — Как там Другие в нашем мире, интересно? — Арсений вдруг понимает, что его так закрутило происходящее, что он даже не подумал о самом главном. — Они в порядке? Их не рассекретили? — Мы только что связывались, — Олеся хлопает по круглой выпуклости на кармане, где наверняка лежит хрустальный шар. Точно такой же она давала им в первый день, но Арсений оставил его дома, — парни отлично справляются и живут вашу обычную жизнь. Арсений даже сводил тебя к дантисту согласно твоему календарю. — Надеюсь, мое тело за это время хотя бы немного успело выспаться, — вздыхает Антон. — А Стас? Он ничего не заметил? — Парни — профессиональные Прыгуны, Антон, — обиженно говорит Олеся. — А можно вопрос, — Арсений откидывается на стуле, стараясь расслабиться, чтобы волнение не выдавало важность того, что он хочет спросить, — а они… давно вместе? Макс с Олесей переглядываются. — Маки показал мне комнату. — Ясно, — Олеся вздыхает и косится за спину, но стол с агамами уже опустел, — и что именно вы знаете? — Ничего особенного, — поддерживает Антон, — но они типа пара? Макс кивает Олесе, и она сдается, расслабляясь и тоже откидываясь на спинку. — Они заключили союз пару планетарных циклов назад. Вы бы назвали это семьей, но для нас семья — это родители и родственники, а любовь мы называем союзом, потому что семью не выбирают, а спутника — да. Союз создается на всю жизнь, — она смотрит с трепетом на Макса, и тот целует ее ладонь, — во всяком случае, мы стараемся. Антон ложится на стол локтями, расположив голову на руках как кот, и мечтательно вздыхает. Как будто бы слушает сказку про «жили они долго и счастливо». — А вы сколько в союзе? — спрашивает он. — Мы еще не прошли свою тысячу ночей, — говорит Макс, — по нашей традиции только тысяча ритуалов обмена тайнами позволяет тебе заключить союз. Мы говорим друг с другом почти каждый вечер, открываясь самыми дальними уголками души, делясь откровенными историями. Если за тысячу таких вечеров мы не разлюбим друг друга, — он нежно смотрит на Олесю, и та легонько улыбается в ответ, — то наш союз продлится всю жизнь. Так работает магия. — Как красиво, — тихо говорит Антон. Он прячет глаза, садясь прямо, и Арсений вдруг чувствует, что нужен ему сейчас как никогда. Лава внутри него горит, но не от возбуждения или защитной ярости, как раньше, а от сочувствия, от жгучего желания подставить плечо, когда любимому человеку так грустно и горько. А человек этот — любимый. И Арсений не совсем понимает, что в нем сейчас говорит: тело не-человека или его собственное сознание. Или это уже одно и то же. Антон вздыхает, и руки сами тянутся, чтобы накрыть его ладонь, лежащую на коленях. Улыбнувшись краешком губ, Антон прихватывает мизинчиком его пальцы и выдыхает снова. — Все хорошо, — говорит он, — просто очень это трогательно. Здесь есть место, где можно побыть одному? Олеся задумывается. — Иди в комнату, — предлагает Арсений, чуть не добавив «в нашу комнату», — я не буду тебя тревожить. Антон, сжав наскоро его ладонь, встает из-за стола. Провожая его глазами, Арсений чувствует, как лава внутри сворачивается водоворотом, застывая от горечи и невозможности его сейчас поддержать. Но побыть одному — святое.

***

Поблуждав по длинным сводчатым коридорам загадочной крепости, Арсений поднимается на самый верх и, толкнув неплотно прикрытую резную дверь, оказывается на просторной веранде-балконе без крыши, с которой открывается сумасшедший вид на пустыню. — А-хре-неть, — произносит Арсений вслух, выходя на залитую предзакатным золотым солнцем смотровую площадку. До горизонта тянутся желто-красные волны песчаных барханов, на лазоревом небе ни облачка, и теплый ветер трогает угасающим уже жаром лицо под тонкой тканью убора. Арсений было хочет поднять полог, чтобы услышать, чем пахнет пустыня, но слышит сзади тихие шаги. — Что тревожит тебя, жемчужина души моей? — раздается в голове хтонический голос. Маки выглядит как маленький султан, нарядный, с чалмой на голове, увенчанной глазом павлиньего пера. У них тут есть павлины? Озорно улыбаясь, он запахивает полы расшитого золотыми нитями халата и прячет чешуйчатые лапки в широких рукавах. В голове возникает мысль, что у него там спрятаны цепочки цветных платочков, как у факира. Как у самого Арсения в Импровизаторах, когда у него была похожая роль. — У вас на вашей Земле хорошая жизнь, — очевидно, прочитав его мысли, беззвучно говорит Маки, — всего ли тебе там хватает для счастья? — Даже не знаю, — пожимает плечами Арсений, — мне и правда сильно повезло со многим. — Иначе и быть не могло, — Маки прикрывает глаза, будто бы жмурится от удовольствия, — ты хороший человек, я читаю это в твоей душе так же, как в душе того, кто живет здесь. Скажи мне, свет очей моих, поведай свое заветное желание? — Честно говоря, хочется только спросить, почему ты так витиевато выражаешься, рахат-лукум моего сердца. — Тррря, — смеется он, телепатически передавая, что это очень смешная отсылка. — Ты знаешь, к чему эта отсылка? — удивляется Арсений. — Я многое знаю, — Маки тоже подходит к перилам и устремляет взгляд в горизонт, — так чего ты желаешь более всего на свете? — Более всего, — задумывается Арсений, — сложный вопрос. Наверное, что-то про смысл жизни. У нас в одном проекте была фраза «прожить жизнь так, чтобы в конце сказали "воу!"», но это не самое главное. Маки кивает, видимо, читающий это воспоминание у него в голове. — Может, мне бы хотелось всегда понимать, зачем я живу, идти куда-то к значимой цели. Он задумывается ненадолго, и Маки дает ему время, продолжая смотреть на закат. — Хотя нет, — добавляет Арсений, — важнее то, что я бы хотел уметь делать счастливым себя и других, знаешь? И передавать это. Нести что-то счастливое людям, и чтобы они тоже потом несли это, могли бы передавать. Потому что миром должна править любовь. — То есть ты хочешь любви? — подытоживает Маки. — Во всех ее смыслах, наверное. Да. Если бы я загадывал желание на падающую звезду, я бы попросил этого. Чтобы люди любили. Друг друга, мир, свое дело. Творчество в себе. Блин, это уже больше, чем одно желание, — он посмеивается смущенно, потому что открыл вслух что-то настолько сокровенное, о чем сам не особо и подозревал. — Все твои слова важны, — Маки поворачивает к нему голову и медленно моргает, будто бы запечатывает этот смысл, — и все они об одном. И пусть будет так, — его голос в голове звучит пафосно и мощно. — Да будет так, солнечный ветер моих песков. Он отвешивает шутливый поклон, снова озорно улыбаясь, и с негромким хлопком вдруг исчезает, оставив удивленного Арсения одного на этой крыше. — Да уж, — говорит он вслух, — вот ты и увидел Париж, после которого и умереть не жалко. Пиздец. Он озадаченно смотрит на каменный пол, где пару секунд назад стоял Маки, и молча охуевает сразу от всего. Магия, ящерицы, верблюды, странная анатомия, Антон в качестве его союза-на-всю-жизнь. — Ебануться. — Ты говоришь сам с собой, — раздается из-за спины уже не хтонический голос, — прав был Позов, ты уже сошел с ума. Антон, вышедший на крышу через ту единственную дверь, неспешно подходит ближе, шурша полами туники. — Как ты меня нашел? — Маки сказал. Ветер пустыни развевает тускло блестящую ткань, колышет тонкий шифон убора, трогает широкие рукава. Это так нестерпимо красиво, что при всем желании Арсений не смог бы отвести взгляд. Антон встает напротив в паре шагов, просто останавливается, замолкнув, но все в его позе дает понять, что пришел он не просто так. То ли это альфья лава внутри, то ли просто интуиция отчетливо подсказывает, что Антон что-то решил для себя. Подумал, решил и пришел. И никуда теперь не уйдет.

***