По струнам души

2016 год. на часах ровно 3:33. третья бессонная ночь. иль быть может четвертая? я не знал. не помнил. давно сбился со счета. «просчитался», как это любит говорить он, с язвинкой в интонации подстрекая, в который раз самоутверждаясь. помнил я лишь одно: через пару дней аэропорт имени Захаева потерпит ошеломляющий удар в виде Владимира Макарова, приносящий море жертв. это была моя последняя мысль перед сном и первая по пробуждению. какая безнадежность.  он планировал всё заранее и выстраивал на планах четкую последовательность под углом 90°, которую грех пошатнуть одним робким «я протестую», что уж говорить о предложении видоизменить план в лучшую сторону для жертв. о нет, его не интересовал мир, ему нужна кровь. много крови. столько алой жидкости не пьют твари в фантастических романах для плаксивых девчат, сколько пьет эта тварь. захлебнется ли он ею? сомневаюсь. скорее утопится. но даже так его смерть принесет бездонный океан потерь, в котором он будет Пасейдоном. в попытках найти себе место в этом брошенном Богом мире я вертелся с бока на бок, вечно всматриваясь в слепую ночь. она не видела того, что вижу я. зависть мертвой петлей обнимала мою шею, заставляя сглотнуть свежий ком в горле. я задумался всерьёз об одном в объятиях сковывающей зависти, поверх рук которой лежали бездушные кисти страха: с чему ассоциируется в первую очередь роковое словосочетание — «Владимир Макаров»? страх, крик, грубость, кровопролитие.. вкус крови на языке в тридцатиградусный холод? сомнений нет, этот цербер заставит бояться саму Смерть, если не Аида. но они никогда не будут знать его таким, каким знаю я. он не тот, за кого пытается себя выдавать. совершенно не тот, и я в этом убежден самую малость. обманываю себя в надежде избежать суровой реальности.

***

наш вечер начался в субботу. это была осень? не помню, но было холодно. градусов 17, если не меньше. об этом я узнал только на утро из радио, поскольку в ту ночь на улице было точных градусов 40, как в самогонке сослуживца. Сидоренко проставлялся за повышение, поэтому мы были обязаны присутствовать там. пили много и долго. половину я уже и не помню, но в памяти надолго застыл пейзаж: юноши в форме, сидя за вытянутым столом, эмоционально обсуждали недавний конфуз между майором и лейтенантом. смех струился по рюмкам, пока диалог лился из уст в уста, вынуждая каждого если не поддакивать, так слушать с особым удовольствием.   — И он ему говорит: «товарищ майор, Вас чем-то беспокоит рюмка на столе? Так давайте и Вам нальем, чего ж Вы как не родной!». Вы бы слышали как он начал кричать! Вся казарма слышала то, как он верещит, будто яйца прищемил в дверном проеме! - заливистым смехом покатился моток с нитью повествования по столу, продолжение истории которой можно было услышать в противоположной стороне стола.  — А что дальше было, мужики! Я вам отвечаю, Гаврилов впервые так отчитывал кого-то. Зато Сидоров как держался! Ух, молодец мужик, не прогнулся, - усмехаясь, отвечал темноволосый мужчина средней комплектации, явно старше половины сослуживцев. благо интеллектуальное развитие коллектива оставалось в одном возрастном вагоне. за пьяной беседой улетала рюмка за рюмкой, а разговоры становились всё душевнее. глянь, справа уже сидит юный солдат, пускающий слезы и скучающий за матерью. к счастью, за столом было слишком шумно, из-за чего его тихие всхлипы не услышали остальные. но только один звук смог заставить по команде замолкнуть весь отряд.  пальцы голубоглазого парня скользнули по струнам гитары, оставляя за собой шлейф мелодии. мужчины по команде «равняйсь!» обернулись на юного музыканта, подсвистывая и выкрикивая.  — Оооо, Волков! Уже подумали, Юрец, ты так напился, что и не сыграешь нам что-то. Но руки-то помнят, а? Давай-ка, задрынчи нам что-то повеселее. Быстрее-быстрее, пока настрой есть! - под овации своеобразного зала парень нетрезво хмыкнул, берясь поудобнее за гитару, пальцами отбивая по корпусу наиболее веселый мотив, припоминая на пьяную голову песни с радостным мотивом.  и вспомнил. задавая ритм постукиванием сапога по земле, парень заиграл знакомый каждому мотив, подпевая для разогрева публики.  — Это школа Соломона Пляра. Школа бальных танцев, вам говорят! - подбирая интонацию исполнителя, Юрий перебирал пальцами в такт мелодии на автомате, глядя в лица товарищей, из уст которых во всю звучали слова песни. кто-то подпевал, кто-то вспоминал текст песни по звучанию, а кто-то продолжал вести диалог под личную концертную труппу.  куда интереснее было слушать смену интонации парнишки с короткой стрижкой: под влиянием алкоголя тот не мог свободно овладеть голосом, благодаря чему лишь своими пародиями на голоса лирических героев песни вызывал хохот у мужчин постарше. уж сильно их смешила черта заморского тона в голосе волчонка. — Дамы, дамы, не вертите задом! Это не пропеллер, а вы не самолет. Это неприлично, негигиенично. Шаг вперед и поворот, - посмеиваясь со строк, Юрий играл голосом, бегая взглядом по лицам. всем было весело: некоторые танцевали, бóльшая часть пели, единицы допивали «на коня» и собирались расходиться, но не хватало только одного в этой толпе — Макарова. из приличия он выпил пару рюмок, после чего испарился. Владимир имел привычку действовать сам, редко полагаясь на мнение толпы; в этот раз было так же. стоило лишь задуматься о нём, как в углу зажужжал рой про обладателя гетерохромии.  — Тебе не кажется это странным? Все собрались, отдыхают в компании друг друга, а он шатается непонятно где. Тьфу ты блять, а не сослуживец.  — Во-во, как не от мира сего. Ну, знаешь, они там все с прибабахом каким-то. Даже не удивлюсь, если проставляться за день рождения не станут, - надоедливый бубнёж сочился по правую сторону, заставляя Волкова покоситься, хмурясь и пытаясь сосредоточиться на песне. к сожалению, с таким другом и враги не нужны. единственное, что можно ожидать от окружающих, это осуждение и обсуждение за глазами. в лицо сказать не могут — боятся. единственным решением оставалось обсуждать мужчину между собой, убеждаясь в том, что он далеко и подслушать не сможет. или сможет? у таких всегда прибережена лишняя пара глаз.  пара глаз, ищущая своего павшего ангела. он ушёл. опять. казалось, что одиночество для него это родная стихия, рамки которой не дают сунуться в социум. социопат, не менее. общество не дотягивает до его уровня, и это закономерный факт.  но они ошиблись. Сидоров, виновник торжества, в азарте поднялся с места и направился за угол, дабы принести ещё одну бутылку, но уже безалкогольного напитка, как вдруг лицом к лицу столкнулся с Владимиром, который по виду стоит здесь достаточно давно, выкуривая очередную самокрутку, заполняя одиночество силуэтами дыма.  — И давно ты здесь торчишь? Сходи, погрейся. Выглядишь неважно, - монотонный тон остался в направлении темноволосого, но он не принял его в свой адрес. Володя не слышал второстепенные звуки. его взгляд был прикован к одному объекту — Волкову, играющему на гитаре более меланхоличные мелодии, что значило одно: он устал. словно стервятник, следящий за добычей, он пилил его взглядом из темноты, изредка сбивая пепел с сигареты, напевая под нос мотив песни.  шаг. второй. его берцы характерно постукивают за спинами сослуживцев, а крепкая рука падает на плечо одного из, слабо сжимая то, отчетливо выговаривая каждое слово, чтоб даже самому пьяному был понятен смысл. — Хватит, Юр. Пошли, у тебя ночной наряд. Я помогу, - грубый голос ледяным шлейфом режет слух, вынуждая отложить гитару и подняться, выравниваясь и зевая, отходя под давлением руки в сторону. за спиной остались тысячи отголосков вопроса «куда?», в то время как в приоритете стало новое трепетное «не торопись, друг мой, и смотри под ноги». 

***

5:45. давно пора вставать. счастливое прошлое отнюдь лишь тусклый проблеск света в непроглядной тме, а с ним и скорейшая бессовестная измена принципам. и лишь терновый венец шиповника будет хранить хрупкие воспоминания, оберегая в своей обители. я буду узником надежд, закованный в кандалы веры.