Нужно жить всегда влюбленным

Нужно жить всегда влюбленным во что-нибудь недоступное тебе. Человек становится выше ростом от того, что тянется вверх. Максим Горький

Юра говорит, что ничего не помнит, и только один он знает, что это ложь. Он любит искусство и поэзию, потому что только эти направления позволяют ему понимать свои эмоции, пользуясь либо отсутствием слов, либо уже их выдуманной формой. А другие восхищаются: ого, ты столько всего знаешь, Юр. А Юра ничего не знает, кроме того, что в своих чувствах он не одинок с давно погибшими людьми. У него особая связь с мертвецами. Есенин, Цветаева, Игнатьев, Маяковский. — Знаешь, что такое ирония, Федь? Юра улыбается, и Федя улыбается тоже. Ровно до момента, пока Юра не начинает говорить. И он смотрит на то, как тает на чужом лице улыбка, потому что их взгляды так не похожи. Потому что от его шутки Феде хочется спросить: ты в порядке? Ты в своём уме? Ты вообще нормальный? Никому не нравятся мысли о смерти. Никому не нравятся шутки о смерти. Никому не нравится правда. Наверное, Федя думает: какой ужас. А Юра понимает, что есть вещи неизбежные. И даже если бы Пастернак не пошутил, что верёвка, которую он принёс для перевязки чемодана, такая крепкая, что хоть вешайся — Цветаева бы всё равно повесилась. [] На этой же верёвке или на любой другой. Что должен чувствовать человек, способствующий негласно ужасным вещам? Юра думает: как иронично. Федя его иронию не разделяет. Он будто не знает, что в жизни бывает по-всякому. И недостаточно просто игнорировать факты, чтобы они исчезли. Юра говорит: ты знаешь, в чём не соврал Маяковский? И снова улыбается. На этот раз Федя готов — он сразу смотрит настороженно. А Юра говорит: он и правда не смог курок над виском нажать. [] Правда в том, что он пустил себе пулю в грудь. Он не соврал ни единой строчкой. И разве Феде не кажется это… малость забавным? Немного очаровательным? Ну хоть сколько-нибудь? Смерть людей очень сильно пугает. Знает ли Федя, что Игнатьев перерезал себе горло на следующий день после своей свадьбы? Разве он бы не назвал это ироничным? Но люди используют слова иначе — Юра давно это понимает. Это уже не выражения чувств, это уже заученный сценарий. Если плохо — говори «ой-ой», если будет тяжело, то вздыхай «ох», а если станет хорошо, то протягивай гласные и дыши полной грудью, ведь пока счастлив, то это можно. А потом в груди какие-то тиски сжимаются заново. Юра, по крайней мере, обычно пробует свободно дышать. И пока он не раскрывает рот — он вполне нравится людям. Федя посматривает на него настороженно, и ждёт новый исторический факт. Новую биографию людей, слова которых он знает наизусть. «Юр, нельзя же так говорить». А он выковал себе совесть из Слоновой кости, и будет дергать её за ниточку, как паяца. [] Нельзя? А кто ему запретит? Уж не Федя ли? Не тот самый Федя, который не знает к нему снисходительности, но, когда кто-то собирается встрять в разговор, вежливо просит Юру ни в коем случае не затыкать. «Мужики, а кто ещё наизусть может что-нибудь прочесть? То-то же». В один из понедельников или вторников или, быть, может, в один из четвергов — за днями неделями, как и за числами, Юра совсем не следит, — Федя говорит ему с лёгкой улыбкой, что за время юриного отсутствия (по подсчётам это неделя), он успел даже немного затосковать. Никто Феде не рассказывает факты. Никто с Федей не говорит чужими словами. Никто Феде не объясняет, что значит ирония в глазах сумасшедших. И если бы Юру спросили, почему он такой ненормальный, он бы сказал: — Что ж, я заплатил жизнью за свою работу, и она стоила мне половины моего рассудка, это так. [] И он уверен, что вопрос такой мог бы задать только Федя в определённой обстановке. Как жаль, что судьба не располагает для них необходимыми обстоятельствами. В один из дней, пытаясь прикурить от чужой спички, Юра спрашивает, каких импрессионистов знает Федя. И первое имя становится очевидным. Оно растекается в знаменитое «печаль будет длиться вечно». [] Юра почему-то улыбается этим словам. Федя спичку выбрасывает — ту самую, которую пожертвовал во имя вредных привычек. И говорит: «это не так». Уж что сказал Ван Гог перед своей смертью — Федя знает. В школе много чего проходили. И Федя ворон зря не считал. И Федя с Ван Гогом, если кому интересно, не согласен. Может он и не видел красоты Прованса, но он точно знает, что не бывает печали абсолютной и неутолимой. Для себя Юра понимает, что эта та причина, по которой он держится рядом с Федей. Он, вон, отдаёт важное, но, если это не идёт ему в ущерб. Он не из тех, кто отдаст последнюю рубаху, но точно из тех, кто подумает, как бы помочь, если своих ресурсов недостаточно. Порой Юре кажется, что Федей движет не здоровый оптимизм, а просто уверенность в системе, которую он охраняет. То, что не регулируется законом, может, в его мире, регулироваться морально-этическими нормами между людьми. Для Юры — в его глазах — Федя живёт совсем в другом мире. И любопытства ради, он хочет в него заглянуть. Поэтому и держится рядом. И показывает, что видит сам. Он общается не мёртвым языком, а словами из уст умерших — и в этом огромная разница. Хотя между мёртвыми языками и их речью не такая уж и большая разница — что то, что другое слишком старо для современного мира. — Чем удивишь меня на этот раз? — Федя приходит в курилку только для разговоров. Просто болтовни ни о чём. Юра здесь кто-то вроде городского сумасшедшего, в которого не принято тыкать пальцем, но за спиной которого всегда слышится шёпот. «Он какой-то странный». «Ненормальный». «Снова занимал деньги». «На что он их тратит?» Что такой, как Юра, вообще может желать? Юра себя об этом тоже спрашивает регулярно. Но вот сюрприз — в ответах он не лучше этого шёпота за спиной — у него одни предположения. Одни домыслы и догадки. — А что ты хочешь узнать? Какое искусство можно постичь за время пятиминутного перекура? Искусство разочаровывать, предполагает Юра. — Вообще, — Федя дергает уголком губ: знак не самый добрый. — Хотел узнать, где твои часы? Юра смотрит на своё пустое запястье, и говорит, что не помнит, и только один он знает, что это ложь. Проиграл. В глазах Феди читается осужденье. Генеральские часты — и проиграл. И Юра может только развести руками. За него когда-то сказал Пушкин: «я бы предпочел умереть, чем не играть». Всё самое важное, уже было сказано за него для других людей. Можно даже не напрягаться, чтобы подбирать слова. Всё пафосное, трогательное, живое — оно в мёртвых. И Юра это знает, как никто другой. Он садится к Феде, и примирительно начинает: —…но мне досталася на часть игры губительная страсть. Страсть к банку! Ни любовь свободы, ни Феб, ни дружба, ни пиры не отвлекли б в минувши годы меня от карточной игры. [] Федя вздыхает так тяжело, как только умеет, но уже по взгляду Юра видит, как он к нему теплеет. Чужие слова греют лучше собственных. Всё, что кажется Юре забавным — Федю по-настоящему ужасает. Поэтому за Юру снова говорят: — Страсть к игре есть самая сильная из страстей. [] — Если ты ещё раз Пушкина мне процитируешь, я тебя подожгу. Благо спички ещё остались. Раздражение напускное — Юра это чувствует нутром. И он к Феде поближе подсаживается, руки только хорошо прикрывает рукавами пальто, чтобы лишний раз не провоцировать на злость своим пустым запястьем. Никаких часов. Никаких принципов. Никакой чести. Федя уж это как-нибудь переживёт. — Что ты хочешь услышать? — спрашивает Юра. Федя старается на него не смотреть, чтобы совсем уж не размякнуть, потому что Юра должен понимать — это несерьёзно. Нельзя проигрывать всю свою жизнь и оправдывать это словами классиков. Даже люди, признанные лучшими из лучших, имели свои страсти и слабости. Федя поэтому уверен: нельзя обожествлять. Нужно только работать на то, чтобы всё становилось лучше. Хотя бы в пределах собственной видимости. Путь в тысячу вёрст начинается с первого шага. [] Юра, украдкой взглянув по сторонам, руку тянет к затылку Феди, пока никто не видит. Пока никто не уличит его в этой слабости прикоснуться к тому, кто его не понимает, но так старается переварить. Для Феди, видимо, он что-то вроде экзотического фрукта — пестрит, будто бы ядовитый, а как вскроешь и попробуешь — ничего такой на вкус. Свежий. Новый. Интересный. Но явно не то, что попадает на стол ежедневно. Даже Федя не сможет переваривать его так часто без изжоги. Но он хотя бы пытается, и Юра для него делает несколько вещей: добавляет свои слова. Меняет уже известное. Подстраивает структуру под обстоятельства. Юре кажется, что Феде нравится поэзия. Юра в пальцах перебирает его пряди, и будто бы извиняюсь, говорит: — Как сон ночной, а он твой образ всё ж… Мне радости приносит в изобилье. Так лучшие из живших рады были, что ты успокоенье мне несёшь. [] Федя фыркает: прям уж успокоенье? А Юра говорит: конечно. И пальцами своими пряди волос оттягивает так, что у Феди тело покрывается мурашками. Пусть за одеждой этого не видно, но Юра знает, какие реакции можно ожидать от некоторых действий. Федя бы поморщился и не подпустил его так близко, если бы знал все тонкости его работы. И то, кем приходилось Юре по жизни притворяться. Хотя его настоящее «я» было бы похуже — слепленное из самых негармоничных цветов. Слепленное из слов мёртвых людей, большинство из которых убили себя сами. — Ты ещё злишься? — интересуется Юра. Федя качает головой, и Юре приходится убрать от него руку. Они не рискуют взглянуть друг другу в глаза. Будто посмотреть — значит в чём-то себе признаться. Понять, почему Федя злится на вещи, которые не имеют к нему никакого отношения. Понять, почему Юре так важно, что думает Федя. Что он чувствует к нему. — Нет, я и не злился. Да, точно. Как Юра мог забыть. Между злостью и разочарованием разницы больше, чем между ненавистью и любовью. Подлецы любят честных людей. [] Порой Юра ловит себя на мысли, что ему даже жаль, что они с Федей настолько не похожи, что вряд ли станут ближе, чем есть сейчас. Ещё страннее ему становится, когда он думает, что Федя может испытывать те же неясные чувства. Между ними такое малое расстояние сейчас, и такой большое по разговорам. Но Феде нравится его слушать. Федя говорит: — Тебе нужно было быть писателем, а не соваться в полицию. Не оправдывайся только любовью к азарту. Юра смеётся: он обещает, что не будет. И произносит: — У меня нет всего, что я люблю. Но я люблю всё, что у меня есть. [] Федя, наконец-то, к нему поворачивается лицом. — Кажется, мы засиделись, — говорит негромко. — Часы отыграешь обратно? — Иначе ты будешь грозно на меня смотреть? Федя улыбается, но обещает, что будет. Ты ведь, Юр, это так не любишь, да? Тем, кому недостаточно любви, так больно потерять единственный её источник. Да, Юр? Тебе же будет больно? Особенно осознавать, что Феде от всего этого намного хуже. А что, если в определённый момент он заскучает, а потом, спустя время, перестанет скучать? И отойдёт от их разговоров, как от болезни. Станет здоров. И больше никогда не попросит рассказать что-то из классики. Юра улыбается через силу. Он обычно говорит, что ничего не помнит, и только один он знает, что это ложь. Федя едва касается его руки, но одёргивает быстро. Ему кажется, что людей становится больше. Что взгляды любопытные упираются в них и в эту болтовню. — Расскажешь как-нибудь потом… — О чём? — О чём захочешь? — предполагает Федя. Юра обещает что-нибудь вспомнить, но даже это ложь. Он не вспоминает — он просто говорит. Это то, из чего он состоит. Набор выученных фраз, написанных задолго до его рождения. Люди проживали целые жизни, чтобы теперь он мог изъяснять свои чувства формами. Федя уходит, а за ним уходит и чувство чего-то тёплого в груди. Освобождается место для тоски и азарта. С несколько недель Юра пытается отыграться. В некоторые дни ему даже везёт сорвать небольшой куш. К сожалению, у него нет Николая Первого, который мог бы погасить его долги. [] Поэтому Юра раздаёт выигрыш частями, и остаётся почти ни с чем. Про часы Федя больше не говорит, но каждый раз, когда взгляд падает на запястье, они оба начинают неловко молчать. Они понимают, какие мысли закрадываются в голову другому, и не могут это прекратить. Федя, в конце концов, не выдержав, говорит, что всё в порядке. Это и не его ума дело, и не хочет он Юру своим видом… что он там делает своим видом? Пугает? Расстраивает? Напоминает о неудаче? Что? Но Юра с улыбкой отвечает: — Поклонник вечной красоты, давно смиренный пред судьбою. Я одного прошу — чтоб ты во всех был видах предо мною. [] Федя закатывает глаза. На языке вертится: «так уж во всех?», но на этот раз мысли не оказываются озвучены вслух. А ещё через неделю за рукавом пальто, прикрывающим руку по самое запястье, блестит оправа старых часов. И Юра ничего не говорит. И Федя ничего не спрашивает. Они проходят этапы от шуток про смерть до чтения любовной лирики — и это тревожный сигнал для целого мира внутри. Федя, по крайней мере, больше не смотрит на него, как на умалишённого. И, наверное, это максимум тех метаморфозов, которые могут с ним произойти по отношению к Юре. О большем Юра и не смеет надеяться. Помнит ли он вообще, что значит любить? Юра обязательно скажет, что не помнит, и только один он будет знать, что это ложь.