Лидия&Лидия

Лида никогда не понимала, почему мать так поступила: она видела ту женщину на афишах, старых и новых, они висели даже на вокзале, но что такого было в них?... и в ней? Что такого, чтобы бросить собственную дочь? Когда она открывает Лиде дверь, та замирает на секунду на пороге. В голове вертится всё тот же вопрос: что в ней такого? Что? Её волосы седые, пусть и искусственной сединой и сотню раз густые, морщины её не портят, но они определённо есть, её глаза тёмные и холодные. Вся она холодная. Снежная королева. Или просто — Королева. Такое прозвище ей дали ещё до лидиного рождения, и тут она могла согласиться — подходило. Она была красива ледяной красотой. Больше в ней не было ничего. Пустая, живущая напоказ, совершенно безжизненная — и великолепная. Поэтому Лиду так изумили великовозрастные фанатки, дежурившие у дома Краснопевцевой, и поэтому она сама никому не позволяла называть её некрасивой или старухой. В ней не было ничего, кроме выдержанной годами красоты. Вызревшей, как вино в их деревенском винограднике. Лида пропускает момент, когда этого становится достаточно. Даже не в тот момент, когда она понимает, что у Краснопевцевой есть любовник, молодой любовник. Есть и есть — он врач, и это полезно во всех смыслах. Наверное, в тот момент, когда она понимает, что Краснопевцева любит Сергея, зная о его корыстном мотиве, а он, имея корыстный мотив, любит её. Или в тот момент, когда он трахает Лидию Николаевну посреди рабочего дня на свежезаправленной полчаса назад кровати, и низкие женские стоны бьют Лиду прямо в мозг. Она думает то о кровати, которую опять нужно будет перестилать, то о Сергее, который таскал её в кафе, то о том, что эта женщина не должна принадлежать ни Сергею, ни Ермолину, ни даже кино. «Мне дали имя в вашу честь», — хочется вбежать и проорать Лиде, даже если Краснопевцева сейчас висит на Сергее вниз головой. «Неважно, — думает Лида, — и так она будет выглядеть красиво». Лидия красива, и этого у неё не отнять. Ненависть — самое сильное чувство. Лида ненавидела Краснопевцеву всю жизнь — за отобранное детство, за вернувшуюся смертельно больной мать, за развод с мужем, не понявшим всех этих семейных драм. За всё. Она пришла сюда, чтобы отомстить, и ненависть питала её до сих пор, но теперь она стала такой яркой, такой глубокой, такой... страстной. Она ходит за продуктами, в химчистку, в аптеку — и везде над Лидией Николаевной шутят, насмехаются, издеваются, как над старой, но вечно молодящейся актрисулькой второго плана. «Только я имею право ненавидеть её», — бьётся в голове у Лиды. «Она в шестьдесят выглядит лучше, чем ты в тридцать, тупая ты свиноматка, а таланта у неё поболе, чем у тебя мозгов», — колотится у неё в сердце. Видел бы её муж, не принявший лидиной грубости к матери — у него бы уши завяли от надумываемых ругательств. Мог ли он представить, что она так проникнется пустотой Краснопевцевой? А уж как она на неё смотрела. — Лидочка, я хочу чая. — Лидочка, полы недостаточно чистые. — Лидочка, проводи гостей. И Лида бежала делала, наливала, намывала. — Лидочка, ты не хочешь взять выходной в субботу? Я могла бы отпустить тебя. Сама справлюсь, — говорит как-то Краснопевцева, разыгрывая великодушие. Она снова в красном, снова идеально уложена и прекрасно накрашена — пепельно-седые волосы выпрямлены до плеч, карие глаза сверкают, бледная кожа разве что не светятся. «Я хочу вас», — думает Лида без всяких угрызений совести. Краснопевцева была актрисой, она знала, что делала, она хотела не чтобы обожали, а чтобы боготворили. И она этого добивалась. Лида боготворит её, даже если она уже двадцать лет не снималась в кино. Судьба матери замаячила перед ней во всех красках. «Мать была вашей домработницей, но я не буду», — решает она. Служение кумиру может быть разным. — Мне кажется, я сама приношу несчастья, — признается Краснопевцева, вертя в руках перстень, данный гадалкой на удачу много лет назад. Потом она отдаёт перстень Лиде, и впервые Лида думает, что внутри актрисы королева и столько лет спустя борется с лишь человеком. Отдать побрякушку легко для богача, отдать удачу — смерти подобно. Лида трогает её руки — сначала случайно, потом украдкой, потом по каждому подходящему поводу. На ногтях Краснопевцевой никакого лака, никакой вульгарщины, но длинные ухоженные пальцы идеальны, как она сама. Хочу-хочу-хочу. Как мотылёк, как собственная мать, она летит на слепящий свет королевы. Лида смотрит на себя в зеркало — ничего особенного: обычные русые волосы до плеч, крупноватое лицо, неинтересные карие глаза, нормальное телосложение. Симпатичная прежде всего своей молодостью. В ней нет ни обаяния талантливого врача Сергея, ни импозантности старого импрессарио Ермолина, ни цветущего вида уличных фанаток Краснопевцевой. У неё есть только душевное одиночество самой Краснопевцевой, которое толкает её, даже против воли, к беседам и дружбе-не дружбе с Лидой. Лидия тянется к ней, и это ожидаемо и желанно, пусть и слишком медленно. Она рассказывает Лиде о бывшем муже, о ролях в кино, о коварстве успеха. Лида слушает, а она говорит, говорит, говорит — понемногу, но каждый день. Когда Лида впервые целует её, проходит, кажется, вечность. Краснопевцева сидит молча, не шевелясь, с широко открытыми глазами. Она не сопротивляется, но и не отвечает. — Это что такое сейчас было, Лида? — наконец отмирает и спрашивает она, глядя на Лиду в упор. — Чайник закипел, — спокойно говорит Лида и идёт на кухню, где и чай давно остыл. Она думает о том, что губы у Лидии Николаевны ухоженные, как и всё остальное в ней, и мягкие. Краснопевцева делает вид, что ничего не было, и продолжает жить дальше. А Лида нет. Каждый день она старается приблизиться к ней всё больше и больше. Лидия Николаевна капризничает, требует, злится — она справляется со всем, терпит всё и поддерживает во всём. Лида становится её тенью — Лидии не нужно даже открывать рот, чтобы на столе была свежая еда, на полке в ванной тёплое полотенце и благоухающее бельё, на телевизоре все любимые ею фильмы. Лида на шаг впереди её желаний и даже сиюминутных мыслей. И Краснопевцева сдаётся. Однажды Лида заходит к ней в спальню и понимает — можно. Лидия Николаевна стоит без движения, и лидины пальцы сами тянутся к пуговицам её очередного красного платья. Она всё так же не двигается, и Лида гладит её по лицу, прикасается губами к щекам, коротко перебирает волосы. Потом она снимает с неё платье и толкает на кровать. Краснопевцева сдавленно охает — то ли от неожиданности, то ли от боли — и вдруг берет Лиду за плечи. Этого достаточно, и Лида набрасывается на неё с поцелуями, глубокими и влажными, а она извивается под ней, как змея, пока лидина рука пробирается к ней под бельё. Лидия горячая и мокрая — вовсе не по-королевски. Лида коротко хозяйничает в ней пальцами, властно зажимая свободной ладонью рот и заставляя скулить. И Лидия скулит, горячо дышит ей в руку, умоляет глазами. Не в силах ждать ещё дольше Лида сбрасывает с себя одежду, с почти болезненным удовольствием наблюдая за Лидией, послушно раскинувшейся в ожидании под ней. Голая и покорная — немногие видели её такой. Она ничего не делает и не дрожит, но она ждёт. Лида садится ей на бедро и перекидывает ногу. У неё нет большого опыта с женщинами, но она всё делает правильно — Лидия снова охает и неожиданно громко стонет, как только Лида начинает тереться о её клитор своим. Она стонет снова и снова, совершенно не стесняясь, запрокидывая голову, и Лида двигается всё быстрее и быстрее, сходя с ума от того, что всё-таки оседлала эту женщину. Она трогает её удивительно упругую грудь, ласкает напряженные соски, а когда Лидия вскидывает руки, чтобы дотронуться до неё, прижимает их кровати и трётся, трётся, трётся. Краснопевцева кончает с криком, и в нём нет ничего наигранного, ничего актёрского. Лида следует за ней и падает сверху, целуя в приоткрытые губы. Лида довольна. Даже если это никогда не повторится, она довольна. Она смотрит, как Лидия невольно отворачивается от привычных поцелуев Сергея, и испытывает злое торжество. Она не разрушила жизнь Краснопевцевой, о чём мечтала по дороге сюда, но она поселила в её душу сомнение, что-то незнакомое и неведомое. Лидия Николаевна привыкла жить так, как считала нужным. Нужное в её понимании — слепое обожание и безграничная любовь, где она сама руководящее всем верховное божество. Один взгляд на Лиду напоминает ей, что она позволила себе сдаться на милость какому-то ничего не значащему фанату. Лида отказывается верить, что в их отношениях может быть что-то ещё. Злое обожание, месть и случайный-неслучайный секс. Большего ей не нужно, на большое она не рассчитывает. Она по-прежнему моет полы, готовит еду, носит вещи в химчистку и ухаживает за гостями. Чужой быт занимает всё её время, пока Краснопевцева репетирует вымышленные роли, ходит по мероприятиям и живёт своей жизнью. Они почти не взаимодействуют, кроме обычного общения хозяйки и домработницы. Пока однажды Лидия Николаевна не выходит на кухню и не говорит: — Лида, — она делает короткую паузу, но показывает только спокойствие и уверенность в себе. — В спальню. И Краснопевцева разворачивается, чтобы уже через секунду скрыться в спальне. Лида тут же откладывает тряпку и не задумываясь следует за ней. Краснопевцева стоит у двери, пока она садится на кровать. Сейчас Лида здесь хозяйка — она чувствует это и призывно кивает головой, позволяя Лидии сделать то, зачем она её позвала. Лидия медленно подходит к ней, сохраняя плавность и размеренность движений, на её лице не двигается ни один мускул, и вовсе не от ботокса, который в надежде на новые роли она колет регулярно. Она грациозно опускается на колени, расправляет подол платья, разводит лидины ноги, сдвигает бельё и лижет. Лижет, лижет и лижет. Лида хватает её за волосы и держит за голову, пока не кончает на длинном и удовлетворённом выдохе. Теперь она точно уверена, что получила от Краснопевцевой всё, что могла и не могла. Подчинила себе звезду, завладела её телом и отравила душу. Большего и не нужно. Большее невозможно. Когда в споре с Сергеем Лида падает, ударяется головой и теряет сознание, Лидия бежит к ней, как только за ним закрывается дверь, и это приводит Лиду сразу к двум выводам: во-первых, Лидия достаточно умна, чтобы не выпить то снотворное, что он ей дал, и действительно не питать иллюзий о его бескорыстности, а во-вторых... А во-вторых, оказавшись в утешающих объятиях Краснопевцевой, она плачет и говорит ей «мама». Вот так легко, коротко и почти случайно и так... правильно. Краснопевцева может стать для неё всем: матерью, божеством, любовницей. Как и она сама могла дать ей всё, кроме разве что ролей в кино. Роли в кино — важно для Краснопевцевой, но она почти смирилась жить без них, а вот без обожания, любви, заботы — нет. Лида видит всё это и понимает, окрылённая начинает строить планы, но... Но смерть Сергея от рук мужа погибшей в его отделении пациентки ломает Лидию. Так странно, Лида ехала сюда отомстить ей, а отомстил в итоге человек, горящей местью к её любовнику. Почти шекспировская драма. Очень быстро Краснопевцева летит по социальной лестнице вниз: дурнеет, перестаёт ухаживать за собой, от её роскошных седых волос остаётся только тёмный хвостик, а от ярких платьев — жалкий халат. Она постоянно ворчит, плачет и забывает, о чём говорила только что. Возможно, старый друг-импрессарио Ермолин мог бы ей помочь, но когда Краснопевцева предлагает ему съехаться, Лида срывается: — Лидия, ты ведь знаешь, что ему нужны были твои деньги. У Сергея были огромные долги, — Лида хватает её за плечи, прижимается всем телом. Ей хочется снова сказать «мама». — Он хотел напоить тебя снотворным и забрать всё, ты ведь помнишь, — молит Лида, но Краснопевцева так же неподвижно сидит на стуле. — А чего хочешь ты, Лида? — вдруг раздаётся её глухой низкий голос, такой знакомый и такой незнакомый. — Трахать меня с мыслями о мамочке? — она зло ухмыляется, кривится, сбрасывает с себя лидины руки. Она похожа на неопрятную старуху-ведьму из сказки, но в лидиной голове она всё ещё великолепная Снежная королева. — Тебя, только тебя, Лидия, — клянётся Лида, садясь перед ней на колени, целуя в щеки, глаза, губы и представляя, как она станет прежней под чутким лидиным руководством. — Я не твоя кукла, Лида. Я живой человек. И я любила Сергея, — безжалостно обрывает Лидия, отталкивает её от себя и встаёт. — Я правда раньше думала, что трагедия — это когда меня не снимают в кино, но вы оба научили меня жизни. Она уходит в спальню, не оборачиваясь. Лида не кричит вслед драматичное «я люблю тебя», она думает только о том, что постелила сегодня любимое постельное бельё Краснопевцевой. Чего она не ожидает, так это обвинений в краже драгоценностей от Лидии. Та тоже умеет мстить, даже если это месть за собственную слабость. Будучи в СИЗО Лида размышляет о том, что всё-таки не зря приняла ухаживания следователя Улыбкина, иначе сидеть ей и за убийство Сергея, и за кражу драгоценностей, и бог знает за что ещё. Лидию можно только боготворить, любить её нельзя. Она почти смиряется с этой мыслью, готовится идти дальше, туда, где нет мам, актрис, кино и Москвы. Пока не узнает, что Лидия окончательно сошла с ума и все её обвинения — плод больного воображения и деменции. Ермолин в память о верной службе находит Лиде хорошего адвоката, и хотя бы от тюрьмы она свободна. Но только от тюрьмы. Лида даже не пытается разобраться в собственных чувствах — она сразу уезжает из Москвы, почти сразу выходит замуж за Улыбкина и забывает, забывает, забывает. «Лидия», — просыпается она посреди ночи и много ночей спустя. Она забывает. Через шесть лет Лида моет посуду и случайно видит Краснопевцеву по телевизору — её фильмы давно не показывают, но зато показывают какую-то желтушную передачку, где ещё больше постаревшая, но подкрашенная и причёсанная Лидия вещает с экрана истории из жизни. Как будто даже деменция куда-то пропала перед радостью долгожданного появления на телевидении. Лида домывает тарелку, ставит её в сушку и идёт собирать чемодан. — Мамочка, когда ты вернёшься? — маленькая Лидочка кружится вокруг неё волчком. Ей скоро в школу, а она всё ещё непоседа похуже малышей. — Лида, в самом деле, неужели это такая необходимость? — неуверенно спрашивает Михаил, гладя дочь по светлым волосам. — Ты же видел, ей сейчас нелегко. Ермолин умер, а у неё совсем плохо с головой. Я только проверю, как у неё дела. Хочу убедиться, что она справляется, — спокойно отвечает Лида, укладывая последние вещи. Всё помещается в небольшой чемодан — от трусов до зубной щетки. — Лидочка, мама вернётся проводить тебя в школу. Не расстраивайся, — успокаивает Михаил дочку. Лида улыбается ей и кивает. «Вернётся», — стучит у неё в голове. «Что в этой женщине такого, чтобы бросить собственную дочь?» Теперь она знает.