Maleficus

      Во всём своём служении Господу, которого Ренато так любил, было то единственное, что ненавидел всей душой.       Инициации.       Их проведение было для него пыткой. Тяжелейшим бременем, что переложили на его плечи, и оно гнуло его едва ли не к самому ядру земли. Клеймить собственной рукой Других, выжигать раскалëнным металлом приговор на чужих запястьях — его тошнило всякий раз, когда он слышал шипение прожигаемой кожи, чувствовал её палëный запах, что был отчëтливее благовоний. Maleficus — этот ожог иронично красиво выведенной буквы «М» уродливо бугрился на каждом инициированном, въедаясь неизлечимым изъяном. Метка греха. Ренато смотрел на неё, и никогда не отпускал его вопрос: «Для чего?». Помечая нечестивыми Других, словно напрочь забывали, что и Обычные рождены во грехе.       Что лучше: когда пытают тебя или когда пытаешь ты?       Осознание причинения боли живому существу копотью оседало на внутренностях. Поперёк горла стоял ком. У Ренато замирало сердце, когда он видел чужие поджатые в испуге губы, страх в глазах, это предчувствие телесных мук при взгляде на раскалëнное приближающееся клеймо. Он и сам смотрел на него с ужасом, и с ещё бóльшим — на собственную онемевшую руку. Это клеймо всякий раз держал он. Пытал — он. Его воротило от отвращения, стоило только взглянуть на это пыточное орудие, на этот предвкушающе шипевший, голодный до плоти, нагретый докрасна металл. Намеренно обжигать кого-то до пожизненного шрама в его понимании не имело с Божественным никакой связи. На каждой Инициации его прошибало дрожью до холодного пота под сутаной, заученные слова казались такими неправильными, что тяжелел язык, а крест на груди походил на привязанный к шее камень. В церемониальном зале со стоящим рядом Превиусом и клеймом в руке Ренато чувствовал себя не священником, а мучителем.       Истощëнный, одурманенный лечебными настойками разум подкинул во сне с десяток подобных воспоминаний. Самые разные лица инициированных сменялись друг другом, но неизменными оставались шипение обожжённой кожи, еë палëный запах, уродливый ожог буквы «М» на чужом запястье и клеймо в его руке.       Настоящий кошмар наяву.       Ренато открыл глаза, не в силах пересматривать всё это вновь. Из церемониального зала перенëсся в небольшую комнатку в одном из убежищ Других; разноцветные пятна витражей сменились тёплым светом лампы на тумбе; вместо удушающего запаха благовоний и горелой кожи — вязкий аромат лекарственных трав и настоек. А рядом — она. Само воплощение его любви, его свет, его спасение. От одного только её вида участившееся во сне от страха сердце успокаивается.       Нова. Имя это теперь для него синоним слова «любовь».       В полумраке плотно зашторенных окон они вдвоём ютились на небольшой кровати. Нова приходила ежедневно, и всегда он ждал её появления. Казалось, только ради встреч с ней упрямо доживал до следующего дня. Стук её пальцев по двери Ренато отличает от остальных, и становится легче, светлее, когда она заглядывает в комнату. Как жаль, что ему не хватает сил говорить с ней дольше — всё чаще он проваливается в сон, в полубред от настоек, из которого потом выныривает, чтобы вновь уснуть через какое-то время. «Прошу, побудьте со мной. Хочу первым делом увидеть вас, когда проснусь», — попросил он её, сильнее обычного ощутив ледяной укол страха. Всё чаще ему казалось, что близится момент, когда проснуться у него не хватит сил. Но если рядом будет Нова — он сделает это во что бы то ни стало.       И Нова осталась с ним. Забралась к нему на кровать, и он уснул у неё под боком.       Она была рядом в полусидячем положении, прислонившись к спинке кровати, и не заметила ещё его пробуждения. Читала какой-то исторический справочник — немного плывущим взором Ренато отметил заголовок о Екатерине Медичи. Вникать в это сейчас у него нет ни сил, ни желания. Всё, на что его хватает, — тихо рассматривать её, щекой прижимаясь к нагретой подушке. Сонным, медленным взглядом скользить по женскому профилю, по задумчиво поджатым, таким мягким и нежным губам — подумать только, теперь ему дозволено целовать их, он знает их вкус... Тëплый свет лампы играл в ниспадающих волосах, выделял сияющей окантовкой её силуэт, создавая едва ли не святой ореол вокруг неё.       Воистину превосходное творение Господа. Создания прекраснее Ренато не встречал. Рядом с ним, тëплая и чудесная, сидела сама мечта, сама любовь, само его счастье в чистейшем своём проявлении.       У его счастья изумительные, чарующие глаза. Словно сам солнечный свет сгустился в радужках. Ренато рад, что к нему Нова приходит без линз.       Он не отдаёт себе отчёта в том, что улыбается всякий раз, когда смотрит на неё.       Однако взгляд с её лица опускается ниже, падает на левую женскую руку. В комнате тепло, и ранее Нова сняла кофту, оставшись в футболке с короткими рукавами. Ренато натыкается на клеймо, на этот бугристый ожог буквы «М», и словно спотыкается — сразу проносятся образы из уже забывшегося кошмара. Вновь удушающий запах благовоний, обожжëнной кожи, шипение металла и клеймо в его руке — снова, снова, снова. И она. Метка греха на её запястье. Подумать только, как он её любит и какую боль причинил в первую их встречу. От одной только мысли об этом его воротит.       «Вы, рождённая не по Его замыслу, несëте в себе нечестивое наследие».       Собственные слова прогремели в ушах и, издеваясь, словно эхом отразились в голове несколько раз, как под сводами собора. Обожгли барабанные перепонки. Эта заученная речь всегда казалась ему неправильной, но сейчас всё внутри скрутило от отвращения и вины.       «Однако вам не отречься от тьмы, ибо существо ваше осквернено касанием дьявола...»       Его любовь сидела рядом, помеченная нечестивой. Его собственной рукой. Ему так жаль...       У Ренато вырывается неровный вздох, и Нова моментально отвлекается от книги.       — Проснулись? — улыбается она приветственно, поворачиваясь, но улыбка эта тотчас пропадает, стоит ей всмотреться в выражение боли на его лице. Нова сразу пугается и в ужасе бледнеет. — Ренато, вам плохо? Потерпите, я позову Вер...       Она собиралась уже подскочить с кровати, но мужская рука, накрывшая её ладонь, оборвала этот торопливый порыв. Было в этом жесте что-то надрывное, отчаянное и пугливое — Ренато боялся остаться без неё сейчас. Не хотел, чтобы она уходила.       — Ох, нет, не надо, — негромко сказал он. — Мне не стало хуже... Простите, что напугал. Не уходите.       Последнее походило на мольбу.       У Новы щемит сердце.       Она остаётся с ним на кровати, откладывает книгу на тумбу. Придвинувшись ближе, касается пальцами его лба, убирает пряди русых волос. Его высокая температура уже становится чем-то неизменным, и с сожалением, с беспокойством она поджимает губы. Под шёпот его имени Нова оглаживает его измождëнное от болезни лицо, а он веснушчатой щекой жмëтся, ластится к её прохладной ладони.       Его брови в тяжёлой задумчивости хмурятся, и она замечает его взгляд, направленный на её левую руку. На метку. Машинально Нова пытается спрятать еë, но попытки эти пресекаются его тихим вопросом:       — Можно?..       А она не может отказать. Вкладывает несмело левую кисть в его раскрытую ладонь. Хватка его пальцев хоть и слаба, но столь бережна, аккуратна, словно Нова — самое дорогое, что есть у него. Наверняка он бы так и сказал. Она сглатывает, когда он большим пальцем гладит по неровному ожогу, что навечно въелся в её запястье. Там уже давно не болит, но ей кажется, словно шрам этот затягивается от одних только его прикосновений.       Сердце делает кульбит, когда Ренато припадает сухими, горячими губами к её запястью. Нова не знает, что сказать, что сделать, — просто застывает на месте, заворожëнно наблюдая и чувствуя каждый из его мягких поцелуев. Нечестивая «М» пропадает под его губами, и забывается ожог, забывается всё, кроме его нежности, его дыхания на изувеченной коже. Она слышит его едва различимый, словно в бреду, шëпот — шепчет он раз за разом только её имя, и каждое звучит как чистое признание. Ренато целует так ласково, любовно, горько и сожалеюще, будто невидимо её помечая поверх клейма, перекрывая его.       — Мне так жаль, Нова, — говорит он ей в запястье, задевая шрам губами, и поднимает глаза. От взгляда этих медовых глаз у неё мурашки ринулись по рукам. Он выглядел таким несчастным, таким виноватым. — Простите, что сделал вам так больно тогда.       — Но вы уже извинялись... — растерянно говорит Нова, вспоминая звук его голоса в молитве об избавлении её от боли после Инициации. — Всё в порядке, Ренато.       Он качнул головой.       — Мне жаль, что у этой любви такое некрасивое начало. Я готов принять на себя всю вашу боль — а началось всё с того, что сам же её и причинил...       Нова дрожаще выдохнула через приоткрытый рот. Раньше он извинялся, как хотел извиниться перед каждым инициированным, перед каждым, кого клеймил. Теперь он любит её, и наверняка тяжело осознавать, что клеймил любимого человека. С каким трепетом и благоговением он относится сейчас к ней и к этой любви — тем сильнее жалеет об этой метке, о той боли. Сжимает её руку чуть крепче.       — Maleficus, — усмехнулся горько Ренато и так пронзительно посмотрел Нове в глаза, что её пробрала дрожь. — Нечестивая, преступная... — одни только эти слова выворачивали ему душу наизнанку. — О, Нова, никогда я не встречал творения прекраснее вас!.. И собственной рукой нарëк вас нечестивой... в первую же встречу. Простите, что она связана с такой болью...       Нова не знает, чем руководствуется, когда склоняется к нему и обрывает поцелуем. То ли горькой нежностью, что переполняет её, то ли желанием успокоить его. Порывисто прижимается к его сухим губам — может, неопытно, неуклюже, но так, как умела, стремясь касанием этим передать свою любовь. Любви к нему в ней так много, что она вот-вот перельëтся через край. Она захлëстывает её с головой. Ренато вздрагивает от неожиданности, замирает, а следом — подаётся ближе, отвечает, и забывается продолжение фразы. Забывается всё. Всё меркнет, и уходит в темноту комната за пределами этой кровати. Весь его мир — здесь, заключëнный в одном человеке. Склонившаяся Нова целует его, не давая больше ни говорить о клейме, ни вспоминать о нём. У неё мягкие, осторожные, но настойчивые сейчас губы.       — Неправда, — шепчет она, отстраняясь немного, и он ловит её дыхание. — Неправда, Ренато. — Мелкие поцелуи ложатся на его щëки, покрывают веснушки. — Наша первая встреча для меня связана не с болью, а с мыслью, что я больше не одна. Что теперь со мной вы. Ренато, это не боль, а облегчение...       Нова мельком касается губами кончика его носа. Он задерживает дыхание, когда встречается взглядом с её чудесными глазами. Казалось, они засияли ещё ярче, словно вобрали в себя больше света, и эта её уверенность в собственных словах ослабляет тиски его сожаления.       — Вы первый, кто молился обо мне, — говорит Нова, гладя большим пальцем его по щеке. Она так смотрит на него, что у Ренато всё внутри щемит от осознания полной взаимности. Нова целует его в горячий лоб.       Та молитва об избавлении от боли положила начало череде всех его личных молитв о ней. С её именем на губах он просыпался — с ним же и засыпал.       — К тому же, если вам станет легче от этого, — продолжает Нова, — считайте, что вы уже искупили любую вину. Вы приняли на себя пулю, предназначенную мне. Вы спасли мне жизнь. Разве идёт это хоть в какое-то сравнение с любой меткой?       Ренато не находит, что ответить.       — Больше так не делайте, — поджимает губы Нова, глянув в район его живота, и голос её дрогнул. — Не вздумайте вновь из-за меня рисковать собой, Ренато.       Он твёрдо качает головой.       — Я не буду обещать того, чего не смогу выполнить, Нова. Простите, но нет.       Она и не рассчитывала на согласие. Хоть и слаб сейчас физически, но духом он... несгибаем. Поразительно упрям в собственных убеждениях. Нова вздыхает едва слышно, прикрывает ненадолго глаза, а затем просто ложится рядом, обнимая его, такого непреклонного и упрямого. Прижимает к себе, словно пытается укрыть от всего мира, спрятать в собственных руках. Уберечь. А у него расцветает в груди тихое счастье, он упивается этим единением. Подумать только, никогда ещё он не чувствовал себя таким счастливым, как сейчас, в столь плачевном состоянии, едва живой, перенëсший пулевое ранение.       — Я рад, что это позади, — говорит тихо Ренато, и Нова не сразу понимает, о чëм он. — Никогда не вернусь к подобным Инициациям.       Она гладит его по голове, собирает пальцами пряди русых волос. А он задумчиво прикрывает глаза с мыслью, что последней Инициацией, которую провёл на своей службе, была Инициация Новы. Можно сказать, она освободила его. Это бремя исчезло с его плеч. Нова пахла любовью... Нет, это любовь пахнет ею. Да, у его любви её запах, её глаза, её имя.       Не может быть нечестивой та, кто стал воплощением чего-то столь светлого, чистого и высокого.       Не может любовь быть нечестивой.