***
13 октября 2024 г., 21:56
В коридорах Министерства всегда царил полумрак. Сколько бы Гермиона ни старалась привыкнуть к угнетающему все живое дефициту света, за пять лет работы в группе артефактологов Департамента магического правопорядка она так и не преуспела. Но её натренированный сумерками взгляд все равно подмечал детали обстановки, что несколько стерлась из памяти за время длительной командировки в Дурмстранг.
Темные стены, крадущие тусклые лучи из единого углубления, тянущегося посередине потолка по всему коридору. Каменная кладка на полу, стертая ботинками авроров и невыразимцев. Узкие неудобные банкетки — по одной на каждую пару дверей департамента.
Кабинет её группы в самом конце, за поворотом, и свет из основного коридора туда практически не попадает — возможно, поэтому, завернув за угол, Гермиона едва не вскрикивает, прижимая ладонь к груди.
Напротив двери её ждёт посетитель. Во тьме виден лишь сгорбленный силуэт, и в первое мгновение Гермиона не верит своим глазам: на банкетке сидит Люциус Малфой. Тот самый самодовольный Люциус Малфой, которого несколько дней назад она проводила до ворот родового поместья, сняла остатки чар надзора и пожелала спокойной послевоенной жизни.
Если быть честной, даже надеялась, что в следующий раз увидит его не раньше годовщины войны в мае. Сейчас дело шло только к Новому году.
Её замешательство прервало легкое движение головы — как будто мистер Малфой хотел посмотреть, кто потревожил его уединение, но ограничился лишь косым взглядом. Повисла неловкая тишина.
— Кхм, — нервно прочистила горло Гермиона, взмахивая извлеченной из набедренной кобуры палочкой и призывая световой шар. Тот послушно застыл над головой, наконец позволяя рассмотреть посетителя.
— Вы необычайно красноречивы сегодня, мисс Грейнджер, — усмехнулся Малфой, так и не поднимая головы. Лишь несколько прядей волос стекли с плеча на сцепленные руки.
— Что привело вас ко мне?
С места в карьер — так естественно и понятно, когда внутри сжимается желудок от дурного предчувствия. Гермиона видела перепуганного Драко на шестом курсе перед тем, как тот привел в Хогвартс Пожирателей, видела ужас в глазах его матери, стоящей перед развалинами школы и измученной переживаниями за единственного ребенка, видела, словно наяву, страхи самого Люциуса в Омуте памяти во время их пребывания в Дурмстранге. Но ни разу на ее памяти ни один из семьи Малфой не выглядел таким обреченным.
— Я писал вам несколько раз.
— Но я ничего не получала, — с искренним недоумением и легкой тревогой, будто подкрадывающейся со спины, чтобы вонзить острые зубы в уязвимое место.
— Что ж, очевидно, моя почта снова подвергается цензуре.
Гермиона вспоминает, как о чем-то подобном слышала перед отправлением в командировку: если Малфой хорошо проявит себя при выполнении поставленных задач относительно собранных по всей Европе артефактов, то все послевоенные ограничения с его семьи будут сняты. А обложили их тогда — яблоку негде упасть: изоляция поместья, не распространяющаяся лишь на представителей Аврората. Вдобавок к этому — запрет на международную переписку, жесткая цензура совиной почты внутри страны, изъятие практически всего сонма принадлежащих роду домовиков. Неудивительно, что в начале года, когда Малфою-старшему предложили отправиться в Дурмстранг в обмен на послабления и отмену приговора о подобном домашнем аресте, он вцепился в эту возможность обеими руками.
— Другие меры тоже вернули?
Люциус скупо указывает ладонью куда-то влево. На деревянном сидении белеет конверт с алой сургучной печатью Визенгамота.
— Я могу прочесть?
— Помнится, раньше вы не задавали идиотских вопросов, мисс Грейнджер, — цыкает Малфой.
Гермиона только сейчас замечает, что он придерживает одну ладонь другой, будто пытаясь скрыть тремор. Но бледные длинные пальцы все равно дрожат — мелко, едва различимо. В неярком свете оникс родового перстня бликует, выдавая владельца с потрохами.
Она коротко вздыхает и присаживается рядом, подхватывая с сидения — что это? — уведомление. Ломает почему-то до сих пор целую печать, вытаскивая пергамент.
____________
«Люциусу Абраксасу Малфою
От главного аврора Гавейна Робардса,
Департамент магического правопорядка.
Настоящим письмом извещаю Вас о нарушении условий пребывания за границей в течение испытательного срока, установленного Авроратом в качестве альтернативы вынесенному приговору по делу №137 от 20-го апреля 1999 года. Вам вменяется ряд несанкционированных перемещений на территории Европейского Союза с февраля по декабрь текущего года, применение запрещенных заклинаний и зелий в ходе работы, а также неправомерное приобретение и использование волшебной палочки против сопровождающего сотрудника Департамента магического правопорядка. Слушание по пересмотру дела состоится в 12:00 29-го декабря 2003 года в помещении 1А20 на первом этаже Министерства Магии.15 декабря 2003 года»
____________
Быстрый взгляд на запястье. Ну да, так и есть — в маленьком окошечке чернеют цифры «27». — Вы читали это? — Да. — Почему не пришли раньше? — Рождество, мисс Грейнджер. Скорее всего, последнее для меня. Гермиона задохнулась от возмущения. — Да если бы вы… Да я… В голосе Люциуса впервые за весь недолгий разговор звучит что-то помимо дежурной обреченности: — Узнаю ваше рвение помочь всем и каждому, невзирая на то, заслуженно это или нет. Он улыбается, слегка повернувшись к Гермионе, — уголки губ ползут вверх буквально на доли дюйма. Большой палец левой руки аккуратно прокручивает на среднем правом перстень. Тревога внутри сменяется злостью. Она клокочет, подкатывает к горлу жестокими обличающими словами, но из последних сил удаётся сдерживаться. «Вы взрослый мужчина, чёрт побери, — хочется орать Грейнджер, — какого драккла столько тянули?!» «Какое, к дьяволу, «последнее Рождество»?! — вспыхивает следом. — Вы едва сбросили с себя гнёт и уже готовы смириться?» Она вспоминает тепло при возвращении на родину: её ладонь с зажатой лентой порт-ключа надежно лежит в чужой, большой и теплой, пальцы нежно, но уверенно поглаживают подмерзшую кожу. Гермиона не носит перчатки, и Люциус в этот момент тоже о них забывает. Последнее воспоминание о Дурмстранге и подразумевающееся прощание пополам с благодарностью. Как будто со стороны слышится собственное взбешённое пыхтение. Гермиона шумно дышит носом, сжав губы в полоску, и лихорадочно соображает: подобное настроение у Малфоя-старшего она последний раз наблюдала после просмотра занимательных воспоминаний из Омута памяти — и куда только внезапно делся инстинкт самосохранения при работе с проклятыми предметами? А сейчас хуже, значительно хуже, раз заговорили о «последнем Рождестве». Чем, чёрт её дери, занята его жена?! Она вроде клялась «в горе и в радости», так вот что-то горе на Волдеморте не закончилось. Не давая себе времени передумать, Гермиона протягивает руку и накрывает чужую дрожащую ладонь. Как будто трогаешь ледяную скульптуру — мгновенно становится холодно, но отстраняться не хочется. — Я все отразила в отчётах, — прерывает наконец молчание Грейнджер. — Писала и про дерьмовый полудохлый орешник, который вам выдали как временную, — подчеркивает она, невольно повышая голос, — меру, и про Варшаву, на которую я оформила разрешение задним числом. И на каждый артефакт прилагала выписки из собственных заметок. Неосознанно стискивает чужие пальцы, потому что свои тоже начинают дрожать. Не от холода (хотя вообще-то дубак на подземных уровнях собачий), а от нервов. — Раз этим кретинам надо повторять дважды, значит, приду и повторю. От горького смешка после этой тирады вместо солнечного сплетения, кажется, скручивается мерзкий узел, из-за которого невозможно вздохнуть. С изумлённо распахнутыми глазами Гермиона наблюдает, как Люциус снимает перстень и вкладывает ей в ладонь. Поднимает её к губам и осторожно касается ими сомкнутых пальцев, а затем тёмной рубцовой ткани на предплечье. — Я пришел не за помощью, Гермиона. Если наши доблестные служители закона вбили себе в голову, что я недостаточно заплатил за свои ошибки, то судебный процесс поставят как спектакль. Народ требует хлеба и зрелищ, показательной казни. Перстень жжёт ладонь. Нагретый теплом чужой руки, камень грозится проделать дыру между пястными костями, и Гермионе приходится прилагать усилия, чтобы не швырнуть в Малфоя его побрякушкой. Дерьмо собачье, а не спектакль, хочется возразить ей. А Люциус тем временем продолжает: — Второе заключение я не переживу. Не спорь, — обрывает он открывшую рот Грейнджер. — Ты не была там, ты не знаешь, что это такое. «Зато я знаю, что вся эта история с Азкабаном — полная чушь», — возражает она про себя, но в реальности язык будто прилипает к нёбу, мешая произнести хоть слово, пока Люциус баюкает её ладонь с зажатым кольцом в своих. — Благодарю за путешествие. Было… — пытается подобрать слово он, — неожиданно узнать что-то новое о себе в этом возрасте. Отдай кольцо Драко. Он знает, что делать дальше. — Какого… чёрта, Люциус? Какого-блядь-чёрта?! — всё-таки не выдерживает Гермиона, вскакивая на ноги и вырывая ладонь. — Да я в жизни не поверю в этот фарс! Девять месяцев пахать на грёбаное Министерство и Содружество Восточной Европы, чтобы с вас сняли то, что и так бы сняли через три года, а теперь изображать такой трагизм из-за пересмотра? Да у Робардса аргументация рассыплется, стоит вам открыть рот. Мне написать в Дурмстранг? Какого дьявола вы не пришли раньше? Она тяжело дышит, глядя сверху вниз в глаза Люциуса, и только сейчас понимает, какую замечательную картину они представляют для всего ДМП: согнувшийся под тяжестью нового обвинения бывший Пожиратель смерти, некогда правая рука Темного Лорда, и разъярённая аврор-артефактолог, член нового Ордена Феникса и звезда местного разлива. Скитер бы истекла слюнями. — Я устал не принадлежать себе. Ошибаться на каждом шагу, думая, что поступаю верно. Менять взгляд на мир и подстраиваться после сорока тяжело, Гермиона. Если уж надежда на спокойную жизнь после войны не оправдалась, я бы хотел убедиться в том, что они не достанут Нарциссу и Драко. Он не уточняет, кто «они», но это и не нужно — и так понятно, что, сев на конька, представители законопорядка не слезут с него, пока не выдоят по максимуму. Гермиона запоздало накидывает Муффлиато на закуток перед кабинетом, выглядывает из-за угла, но, на её счастье, там никого. — А ваша палочка?.. — Подозреваю, где-то в застенках Аврората. — Как же мне хочется кого-нибудь ударить сейчас, вы не представляете. Просто не представляете, — цедит Гермиона себе под нос, сжимая пальцами свободной руки переносицу и жмурясь, чтобы хоть на минуту представить себя не здесь. Перстень до боли впивается в ладонь, естественно, пресекая на корню любые попытки абстрагироваться. — И вас, Люциус, за эти неуместные душещипательные прощания, и грёбаного Робардса, и того гения, который на вас донёс. И сраную Скитер с её статьёй про Варшаву. Несколько глубоких вдохов. На три счета — как будто этих трёх секунд хватит, чтобы унять спутанный клубок эмоций. Малфой благоразумно молчит. — Всё, достаточно. Заберите свою цацку и приходите двадцать девятого. Будет вам спокойная жизнь. Перстень возвращается к хозяину. На коже остается отпечаток в виде литеры «М», и Грейнджер непроизвольно кривит губы. Ей тоже горько так, что подкатывает тошнота. Люциус поднимается с места, впервые с начала разговора глядя сверху вниз. Гермиона смотрит в ответ и молчит. Что ещё ей сказать? Пожелать счастливо вернуться к жене после этих трепетных поцелуев в ладонь, до которых ей удавалось свято верить, что возможно балансировать на грани прозрачного романтического интереса и дружбы, выросшей из пережитых опасностей? У неё точно есть какая-то склонность к самоповреждению, если раз за разом она выбирает недоступных мужчин. И безнадёжно женатый чистокровный аристократ вдвое старше — как олицетворение всего запретного, что она могла бы найти в противоположном поле. Чёртов Дурмстранг, чёртов Робардс, чёртовы амбиции. — Встретимся на суде, Гермиона? Она кивает. Мерлин свидетель: если это будет спектакль, то отыграет его Гермиона от начала и до конца.
