В сердце моем зажглись огни

Честер в своей жизни много чего успел попробовать, переделал сотни дел, залез в сотни ревашольских темных дыр, подростком бегал по дворам от разъяренного папаши, разбирал и собирал по болтикам старенький мотоцикл, пил сваренный из картошки самогон, крутил самокрутки из дикого табака, жарил подбитых камнями чаек, пока их товарки голодно следили за ярко пылающим костром издалека, сражался с пацанами на деревянных мечах, а потом перебирался с холодных улиц в теплую квартиру, с головой уйдя в настольные игры и броски многогранных костей, — да, все сразу и не упомнишь, обязательно одно зацепится за другое, третья история влезет за пятой, Честер может бахвалиться о своей «лихой юности» десятки часов напролет. Впрочем, в жизни Честера оставалось не так уж много вещей, которые он по-настоящему полюбил. Держаться за руки, с улыбкой подставляя закатному солнцу лицо, болтать ногами в прохладной воде, по вечерам зажигать свечи не потому, что экономишь электричество, а потому, что хочется создать романтическую атмосферу, приносить из магазина купленные по уценке фрукты с далеких изол (увы, Ревашоль не мог похвастаться плодородными почвами или собственным производством действительно вкусной еды) — здесь список Честера заканчивался быстрее, и множество вещей он предпочитал хранить в тайне от любопытных глаз и ушей. По нему и не скажешь, но Честер был отчаянным собственником, хранил теплые воспоминания в сердце так, будто прятал сокровища. — Не бойся, я не съем все один, — Жан рассмеялся и протянул пакет со свежими апельсинами Честеру. Они оба знали, что это невинная шутка: Жан уж точно не сердился за то, какими голодными глазами на него смотрел Честер. На него или на апельсины в его руках — Честер тут же ловко забрал у Жана пакет и взвесил его, строя такое очевидно наигранное лицо, будто выискивал пропажу. — Что ж, господин офицер, я убедился в вашей честности, — Честер хохмил по старой привычке, второй рукой ухватив Жана за теплое предплечье и прижавшись к нему ближе. На улице стояла поздняя осень и было довольно прохладно, редкие прохожие торопились по своим делам, не обращая внимания на двух мужчин, весело переговаривавшихся у бакалеи. — И что же дальше? — Жан оттянул Честера в сторону, чтобы не мешаться у прохода, и с улыбкой посмотрел ему в глаза. Хотелось немного подыграть, добавить в обычную вечернюю прогулку немного рыжего огня, но в голову почему-то лезли одни глупости. — Только не говори: теперь мы идем пить чай. Честер охнул. — Боже. Помолчал секунду или две, давая Жану проникнуться моментом (тот повел плечами, чувствуя, как под пальто медленно забирается прохлада), и сказал: — Терпеть не могу, когда ты читаешь мои мысли. Жан фыркнул и дернул Честера за руку. — Давай, не дерзи мне тут, господин офицер. — Почему-то ситуация казалась Жану одновременно неловкой и до абсурдного смешной. — Идем домой. Он хотел добавить: «На улице холодно». И еще: «Нас ждут апельсины». Апельсины и правда ждали: сочные, круглые, такого яркого оранжевого цвета, что напоминали маленькое солнце. Один, второй, третий — целая россыпь ярчайших звезд. Честер улыбнулся. — Хочешь, я тебе их почищу? Они неторопливо двинулись в сторону квартиры Жана: до нее было и ближе идти, и ночевать в ней вдвоем удобнее. От бакалеи как раз где-то минут пятнадцать неторопливой ходьбы, а если шагать быстрее, то можно управиться и за десять. — Хочу. Пакет с апельсинами приятно оттягивал руку. Честер шел в ногу с Жаном, уже представляя, как разложит апельсины в большую миску и, пока Жан будет возиться то с пальто, то с чайником, хорошенько помоет руки и достанет из ящика фруктовый нож — глупейшее приобретение, как ему казалось еще недавно. Ножом он мягко подденет апельсиновую шкурку у черенка, так, чтобы не прорезать тонкую кожицу мясистой дольки, и аккуратно проведет сверху донизу похожий на спираль разрез. Если все сделать правильно, сок не запачкает руки, а шкурка снимется быстро и легко, оставив только красивые апельсиновые бока. Потом, когда Жан разольет в кружки чай и сядет за стол, Честер поставит перед ним тарелку и положит старательно очищенные от кожуры апельсины. Может быть, кто-то из них вспомнит про отложенную ради чаепития коробку печенья или упаковку воздушного зефира, однако не станет ничего говорить: глупо пить чай с одними апельсинами, но они здесь не ради вкуса, а, скорее, ради самого процесса, почти ритуального для них. Честер возьмет с тарелки самый сочный апельсин и разломает его на дольки, стараясь давить не слишком сильно на тонкую внутреннюю кожицу, чтобы не потек сладкий сок. Жан посмотрит на него как на идиота, когда Честер подаст ему первую дольку, но все равно послушно откроет рот и съест. Сначала Жан будет жевать очень медленно — он всегда так делает, когда хочет выразить протест, — и тогда Честер, не выдержав, тоже решит попробовать. Стоило только представить, какими сладкими и нежными будут на вкус ильдемаратские апельсины, и у Честера тут же начали течь слюнки. Ильдемарат известен за множество вещей — уж точно за большее, чем погрязший в послевоенной разрухе Ревашоль, — но на ум первым делом людям приходили не апельсины или яблоки, а крепкий ильдемаратский алкоголь. Мысли Честера почему-то перескочили на апельсиновое вино, а затем на апельсиновый самогон, но, к счастью, нужный подъезд был совсем рядом. Жан отпер двери и впустил Честера в квартиру. Тот зашел медленно, вальяжно, чуть ли не распушившись, как большой рыжий кот, и обернулся, глядя на то, как Жан включает свет и защелкивает замок. Апельсины в его руках казались бесценным грузом, с ними расставаться было труднее, чем выпускать Жана из объятий, но Честер нашел выход: положил пакет на полку у дверей. Потом заберет. — Что? — Жан посмотрел на Честера, не понимая, почему тот застрял в прихожей. — Иди раскладывай покупки. Он знал, как сильно Честер ждал этого вечера — единственного на неделе, когда они могли отдохнуть от всех забот. Честер неловко дернул плечом и подошел ближе. — Да так, хотел кое-что сделать. Жан едва успел открыть рот для нового вопроса, однако Честер не дал ему заговорить. Прижал к себе, крепко обнимая, вдохнул запах уличной свежести, фруктов и почти выветрившегося табака — и поцеловал крепко и даже голодно. По Честеру и не скажешь, но он отчаянный собственник, почти как дракон. И как дракон, Честер тоже предпочитал держать сокровища поближе к себе.  Хорошо, что его сокровище было совсем не против. Жан обхватил лицо Честера ладонями и жарко выдохнул. Сердце билось в груди быстро-быстро, румянец стремительным огнем охватывал кончики ушей и щеки, хотелось одновременно счастливо рассмеяться и спрятаться куда-нибудь подальше от обжигающих внутренности чувств. Честер не выдержал и поцеловал Жана снова, пил его и пил, не желая останавливаться, внутри было так горячо, и все чувствовалось так правильно… А губы Жана на вкус почему-то напоминали сладкий апельсиновый сок.