1.
3 октября 2024 г., 16:51
fear. — ahess
Крыша домика последние пару дней протекала — эта зима выдалась особенно суровой, пасмурной, видно, стыки между старыми досками под тяжестью снега разошлись сильнее. Тома, прижавшись спиной к стене, кутался в шелковое одеяло и смотрел на разбросанные перед ним свитки из тончайшей рисовой бумаги. Часть из них была безобразно заляпана чернилами — вот, черное большое пятно расплылось прямо под текстом о границах Натлана. На саму страну формой эта клякса была совершенно не похожа... *** Тома панически дернулся вперед, сбивая локтем склянку с тушью. Бесполезно — в его бедра уже вцепились мертвой хваткой и потащили обратно, игнорируя нарастающий плач. Он проходил через это не в первый раз; о, он пытался, искренне пытался заставить себя смириться с этим. Не получалось. Как всегда, когда ученик наклонял его то над котацу, то зажимал в углу комнаты, то хотя бы недвусмысленно касался, Тома тут же пытался хоть убежать, хоть уползти. Он пытался этого избежать. Бесполезно. Одежда Томы специально была скроена так, чтобы ее было особенно удобно развязывать. Мужчина знал, что его ученику не приносило особого удовольствия долго возиться с тряпками. Он почти завопил, когда его штаны спустили до колен и прижались к нему там; рот заранее крепко зажали рукой, заглушая рвущиеся из горла рыдания. Рыдать было из-за чего. Его мучитель никогда не церемонился, когда входил в него, и внизу, кажется, все уже перестало заживать. Мужчина натужно засипел, чувствуя, как мучительно-медленно распирает все внутри. Томе не хватало воздуха. Каждый маленький толчок выбивал его остатки из легких, дышать носом было трудно, глаза закатывались. Больно. Страшно. Невероятно страшно. Внизу резало и тянуло, а он все выгибался, дергался в попытке отстраниться хоть на сантиметр. В конце концов руку, которой Тома отчаянно цеплялся за чужую ладонь, зажимающую его рот, заломили за спину и ей же надавили на поясницу, фиксируя его в унизительной позе. Он уперся бедрами в ягодицы Томы и удовлетворённо выдохнул. Влажные губы прижались к загривку Томы в совершенно неуместном поцелуе. Лицо мужчины скривилось в помеси отвращения и страха; он захныкал, крупно дрожа под чужим телом. Тома вспотел, как в летнюю жару при зените, мокрые волосы липли на лицо, лезли в нос, мешая дышать еще сильнее; его колотило, будто при лихорадке. — Непослушный, — мочку уха болезненно прикусили, и Тома еле сдержался, чтобы не дернуться, не замычать от боли. Видимо, в награду за наконец хорошее поведение его рот перестали зажимать. Он тут же громко всхлипнул и истерично икнул, сдерживая рыдания. По крайней мере, он мог дышать. Да, он не задохнется в этот раз. Подобная смерть была бы глупой... К нему не были применимы ни жалость, ни человечность. Укус за мочку показался ему совершенно игривым, когда во время первого размашистого толчка в его шею вцепились подобно голодному животному. По столу растекалась тушь, по пергаменту расползались черные пятна. Тома выл через зубы, уже не в силах даже дергаться. *** Сейчас старые попытки сопротивляться казались по меньшей мере глупыми. Один, в чужой стране, во власти того, кому никто не смел перечить. Рассчитывать в такой ситуации можно было только на смерть, но о нем заботились ровно настолько, чтобы он был достаточно здоров для прислуживания и недостаточно здоров для сопротивления. Тихий стук в дверь заставил Тому поднять глаза и пустым взглядом уставиться на дверь. Она открылась сама — конечно, его согласия тут никто не дожидался. Высокий мужчина переступил через маленький порожек и направился прямо к нему. Красные татуировки на лице показывали принадлежность императору; мало кто знал, что то были шрамы. Тома, увы, знал это по собственному опыту. — Аратаки-сан, — Тома склонил голову и чуть наклонился вперед, выказывая уважение. Нормы местного этикета в него достаточно вбили, хотел он этого или нет. Впрочем, к Итто он имел некоторую долю уважения — мужчина был таким же заложником ситуации, как и он сам. Ему быстро поклонились в ответ. — Император передал вам это, — сверток положили у коленей Томы. Он лишь поднял безразличный взгляд на Итто и чуть приподнял брови. — Новое кимоно взамен испорченному. Тома услышал, как еле заметно дрогнул голос Итто. Он был личной собачкой императора, а потому стенания Томы слышал чаще других. — Император изъявил желание погулять в саду вечером. Сверток мужчина раскрыл без какого-либо интереса. Кимоно было обычным –— из тех, какие смог бы носить сам император. Это не была та одежда, которую шили только для Томы, а значит сегодня он, возможно, заслужил спокойный день. — Вы выглядите болезненно. Что-то не так? Тома поднял тяжелый взгляд. В ту же секунду из него вырвался истеричный смешок. О да, что-то было не так последние восемь лет. Каждый день его жизни был был кошмаром на яву, вот, что было не так. Итто иногда говорил совершенно глупые вещи — беззлобно, но все же не подумав заранее, как что-то может прозвучать. И все же Тома не мог на него злиться за это. — Я имею ввиду... — судя по бегающему взгляду, он понял, как фраза глупо звучала со стороны. Тома махнул ладонью; его лицо вновь стало просто уставшим. — я хотел скзаать, что вы будто простыли. — Протекает потолок, доски расходятся, вот и простудился, — мужчина кивнул в сторону, в дальний угол, где прямо рядом с его циновкой как раз была одна из щелей. — Я чувствую себя как обычно, может, только горло болит. Ничего страшного. — Не дело это. Пошлю кого-то утеплить углы на днях. Вы пока ложитесь спать в другом месте, Тома-сан, — уперевшись в колени, мужчина со вздохом поднялся и откланялся. Пожалуй, это был один из немногих людей, которые Томе сочувствовали и пытались сделать его жизни хоть немного легче — хотя что уж тут облегчать? Несколько лет назад это еще тронуло бы мужчину, но в конце концов чужая жалость стала только сильнее на него давить. Она только отчетливее выделяла его бедственное положение, выхода из которого он найти не мог. Итто пытался помочь ему сбежать однажды, и, знают боги, ему очень повезло, что у них вдвоем с Томой вышло спихнуть вину за это на одного из слуг. Голова бедняги долго висела у главных ворот в назидание, и Тома ненавидел себя и его за то, что в тот раз убили не его самого. Его нога тоже долго заживала после перелома. Иногда она до сих пор болела. *** Тома одернул рукав кимоно ниже, захватил его края в кулак, а после тут же посильнее укутался в верхнюю накидку, ежась от очередного порыва ветра. К вечеру погода стала намного хуже и теперь он ждал императора с единственной мыслью — поскорее бы вернуться в помещение. Желательно одному, желательно к себе. Возможно, даже в целой одежде. Нетронутым. Скрипящие шаги Тома услышал почти сразу, но оборачиваться не спешил; он еще успеет насмотреться на того, кто подходит сзади. Вскоре он почувствовал прикосновение ладони к своему плечу. Потом она поползла выше, к шее, а по ней — к подбородку. Тома чуть поморщился от прикосновения холодных пальцев, но не посмел шевельнуться. — Не хочешь на меня смотреть? Тома уже давно не обманывался чужим насмешливым тоном. Он мог действительно быть спокоен в этот момент, а мог... Впрочем, даже думать сейчас об этом не хотелось. — Что вы, — чуть помолчав, кратко ответил мужчина. Сразу после этого его челюсть сжали ощутимо сильнее, и на мгновение Тома испугался, что он уже успел разозлить императора. Однажды, сжав его лицо так же, ему чуть не сломали челюсть. Но холодные пальцы отпустили лицо, почти сразу после этого его подхватили под грудь сзади и потянули назад с очевидным намерением стащить его с лавки. Тома быстро переставил ноги назад и, убедившись, что крепко стоит на земле, медленно повернулся к Императору. Голову он так и не поднял — все ещё не понял, какое у визави было настроение. В итоге его лицо привычно подняли за подбородок, а он так и продолжил смотреть куда-то вниз. — Ты похудел. Будешь плохо есть — от тебя ничего не останется. Томе хотелось, чтобы от него ничего не осталось. Ему хотелось раствориться, пропасть, исчезнуть, хотелось, чтобы о нём все забыли. Он молчал. Тишина перешла в разряд напряжённой. — Разговаривать со мной не нравится? — в голосе появились явные раздраженные нотки. — Простите, Император, — бегло, немного отрешенно ответил Тома. Фраза слетела с губ бездумно, настолько он привык ее говорить. Тома вообще говорил мало и почти всегда одно и то же: «Да, Император», «Нет, Император», «спасибо-пожалуйста-простите-да-прошу-нет-умоляю-хватит-пожалуйста». Кажется, скоро он совсем разучится говорить, даже с Итто. В глубине души Тома позволил себе разозлиться на то, что от него требовали отдачи после того, как довели до такого. Так глубоко, что он сам не до конца это понял. — Не зли меня, чтобы потом не извиняться, — его подбородок дернули выше, возможно, чтобы Тома поднял глаза; он подчинился. Холод голубых глаз действовал на него почти физически — он слабо задрожал от того, как у него внутри все сжалось. Сколько бы он не убеждал себя в обратном, Тома до сих пор боялся. *** Мужчина повинуется, когда его раздраженно хватают за запястье и тащат за собой. Повинуется, когда закидывают в комнату — специально швыряют с такой силой, чтобы он упал на колени. Все, что ему остается делать изо дня в день, так это повиноваться. Император, однако, не тащит его в постель, хотя сам на нее садится. Тома чувствует его тяжелый взгляд и после недолгих раздумий оборачивается через плечо, чтобы посмотреть в ответ. Наверное, он выглядит как загнанное животное, потому что на губах мужчины появляется усмешка и он заметно расслабляется. Его подзывают к себе молча — простым движением руки. Он медленно подползает на коленях и смотрит исподлобья снизу вверх. Попытки сдержать нарастающий страх безуспешны, весь его вид — доказательство того, насколько он боится того, что должно произойти, до сих пор. С этим человеком каждый раз больно, как в первый. Но его, наверное, жалеют, потому что Император подтягивает его к себе наверх и усаживает на колени, но не трогает. Когда ему давят на затылок, Тома, тихо выдыхая, кладет голову на плечо Императора. Тома не знает, сколько они так сидят, но мужчине это, кажется, нравится. Он молча прижимается губами к свежим засосам и укусам, гладит Тому по талии. Наверное, с другим человеком и в другой ситуации это было бы очень приятно, но укусы на шее и плечах саднят, а синяки на бедрах ноют, когда Император их касается. И все-таки Тома рад, что все ограничивается этим. В редкие моменты мужчина просто его трогает, не заходя дальше — жаль, происходит это нечасто. Сам того не замечая, он медленно проваливается в сон. Он просыпается глубокой ночью, раздетый, но плотно закутанный в одеяло. Император рядом лежит на спине, даже не укрытый, и, судя по размеренному дыханию, спит. Будь у Томы кинжал, он бы мог убить его прямо сейчас. Лезвие вошло бы в его плоть, пробило грудную клетку и вонзилось прямо в сердце. Тома представляет, как бьет его со всей силы десять, двадцать, тридцать раз, а мужчина только сипит и давится кровью до тех пор, как из него не выбьют остатки сознания, а с ними — его жизнь. Но у Томы, увы, нет кинжала. Поэтому он только переворачивается на другой бок и долго-долго смотрит в стену, пока под завывания ветра за окном не проваливается в сон снова. Ему снится что-то очень хорошее — цветущая весна, бесконечная свобода и совсем еще юный Аято. Аято, который еще не стал монстром.
