Красное на белом

Чарльз не должен был этого видеть. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Он вывалился в приемную, пытаясь перевести дыхание, упёрся рукой в стену — ему необходимо было что-то плотное и осязаемое. Доказательство, что он не спит. Впрочем, даже во сне маршал Савиньяк ему в таком виде никогда прежде не являлся. Чарльз зажмурился — под веками тут же вспыхнуло красное, и он в ужасе распахнул глаза. Красное никуда не исчезло. Савиньяк стоял в дверях, вертя в руках алую маршальскую перевязь, в накинутом на плечи мундире и, слава Создателю, в штанах. В штанах, под которыми… Чарльз не должен был об этом думать, но как теперь забыть?! Греховное красное кружево цвета закатного пламени, в котором Савиньяк однажды непременно сгорит. И Чарльз сгорит вместе с ним, потому что не вышел, извинившись, сразу, как следовало, а уставился на смуглую кожу, длинные ноги и обтянутую алым шёлком задницу. А теперь уже Савиньяк уставился на него своими тёмными глазами, вскинул вопросительно бровь. Следовало что-то сказать, но под этим взглядом Чарльз никак не мог сообразить, что именно, и чувствовал, как пылает шея под воротником. — Для вашего внезапного вторжения должна быть какая-то причина, капитан. Вам опять приснился сон? Последний сон приснился Чарльзу после памятной попойки с гаунау. С тех пор прошло больше недели, войско успело пересечь границу с Бергмарк, зябкие ночи в рваных палатках стали редкостью. Чарльз так и не рассказал Савиньяку ни про Уилера на розовом коне, ни про то, что сам маршал привиделся ему в образе Леворукого — слишком уж этот бред отдавал вкусом тюрегвизе и тёмного пива. — Давенпорт? — Я принёс вам карты, — буркнул Чарльз и попятился к выходу, стараясь не смотреть на маршала. — Прекрасно. Полагаю, вы знаете, куда их положить. Его слова были густо приправлены насмешкой, и Чарльз не удержался, вспылил: — Вы должны были запереть дверь! — А вы увидели что-то, смутившее вас? Чарльз вдруг понял, что тот знал. Знал, что он придёт. Знал, что адъютанта в приёмной не будет, и Чарльз сунется в кабинет, увидев незапертую дверь. Чего ради маршал вообще вздумал переодеваться в кабинете, а не в спальне? — Вы… вы сделали это нарочно! — И с какой же целью? — Савиньяк неожиданно оказался рядом, и Чарльз торопливо попятился, пока не упёрся спиной в стену. На Чарльза вдруг нахлынуло — не вязкая тревога на границе сознания, как тогда на Пёстром плато, но смесь страха и отчаяния перед чем-то необратимым. Словно он сам был камнем, уже летящим по крутому склону вниз, в бездонную пропасть. Пропасть смотрела на него глазами Савиньяка и ждала ответа. Чарльз стиснул футляр для карт, словно тот мог удержать его от глупости. Но тяжесть длинного футляра напомнила об оружии. Было так легко вскинуть его, размахнуться — чтобы никогда больше не испытывать подобного страха, восторга и злости. И вот этого нового безрассудного и жгучего чувства, которому Чарльз не хотел поддаваться. — Нет, — сказал он резко и сунул футляр Савиньяку. — Прошу прощения, мой маршал, мне следовало постучать. Сбежать вышло легче, чем забыть. Бергеры разместили офицера для особых поручений рядом с комнатами его маршала. Слишком близко, подумал Чарльз, но разгуливать по замку маркграфа не решился, опасаясь, что Савиньяк тоже вздумает проветриться после целого дня в обществе маркграфа и обильного ужина накануне, за которым красавица маркграфиня бросала на маршала взгляды, неприличные для замужней женщины. Неужели и за ужином на нём были эти… это кружевное непотребство? Чарльз провёл день, избегая своего маршала, и лёг в постель пораньше. А теперь ворочался на вышитых бергерских простынях, стараясь не думать о Савиньяке. Стоило ему смежить веки, как в голову лезло само — невозмутимый и надменный профиль над картами, полукруглый отпечаток от зрительной трубы на щеке, летящий по лугу всадник на сером мориске. Всё это время Чарльз видел перед собой чёрно-белый мундир и алую перевязь, но там, под мундиром, под плотным сукном и льняными рубашками, было человеческое тело, такое же уязвимое, как у любого другого. Смуглая кожа, должно быть, гладкая на ощупь, родинки, шрамы… Чарльз сел в кровати. Уставился на яркий серп луны в тёмном проёме окна. Шальная, невероятная мысль не желала укладываться в голове, билась в висок, как мотылёк о стекло фонаря. — Он знал, что приду я, — повторил он одними губами. Штаны и сапоги он натянул в спешке, накинул на плечи колет — а ну как встретится кто-то из слуг в коридоре. Он действовал безотчётно, как в бою, запретив себе останавливаться и рассуждать. Бесшумно и быстро пересёк приёмную, где на диванчике прикорнул дежурный адъютант. Тронул дверь в кабинет — щель под ней была темна, замок заперт. Постучался в спальню, еле слышно. Савиньяк открыл ему в одной рубашке и чулках. Единственная свеча на ночном столике была в глубине комнаты за спиной маршала, и Чарльз не мог видеть лица ясно, в тени оно казалось незнакомым. — Теперь вы стучите, Давенпорт, — заметил Савиньяк, пропуская его внутрь. — Я должен убедиться, мой маршал, — хрипло ответил Чарльз, — в том, что я понял вас правильно. Страх исчез в тот момент, когда он решился, теперь горло сжималось от того, другого чувства, острого и щемящего, а ещё почему-то от злости на самого себя. — Вам понадобились почти сутки. И всё же вы не уверены. Савиньяк должен был прогнать его и не прогонял, не требовал ясно изложить цель визита — значит, Чарльз был прав! Сердце в груди колотилось бешено, словно он бежал через весь замок, дыхание сбивалось. Чёрные глаза смотрели пристально. Он протянул руку, осторожно прикоснулся к бледной ключице. Проследил её линию до ямки под кадыком. — Я… плохо толкую намёки, мой маршал. Каменная лавина в голове Чарльза с грохотом осыпалась в пропасть. Если он сейчас рассмеётся или съязвит, подумал он с ледяным спокойствием, я его убью. — Утром вы можете пожалеть, Давенпорт. Вспомнить о подобающем поведении, осудить не только меня, но и себя, — но тон Савиньяка был спокоен, будто не его пульс частил под пальцем Чарльза, отдаваясь в его кровь и плоть. Чарльз слушал рассеянно, не до конца вникая в смысл слов. Он не мог сейчас представить себя утреннего — так пьяный никогда не думает о похмелье при виде кувшина с вином. Чарльз мял пальцами тонкое полотно маршальской рубашки, отчаянно желая только одного — прижать ладони к тёплой обнажённой коже. — Я уже осудил, — признался он, — и вас, и себя… осуждал весь день, а потом понял. Савиньяк вздохнул, глубоко и медленно, а сказать ему Чарльз не позволил — поцеловал твёрдые сухие губы. Они дрогнули, приоткрылись, и он жадно поцеловал снова. Чарльз ничего не знал о правилах гайифской любви, может быть, мужчин-любовников целовать было не принято. Но ему хотелось, и если уж он решился выставить себя на посмешище, то отказывать себе в мелочах было глупостью. Савиньяк толкнул его к двери и поцеловал сам, нахально и бешено, прижался всем телом, сильным, гибким и твёрдым, и руки Чарльза сами скользнули под рубашку, легли на ягодицы, сжали… …шёлк и кружево. — Я хочу увидеть… снова, — попросил Чарльз, разорвав очередной поцелуй, больше напоминающий поединок, и Савиньяк стянул рубашку одним движением. Он отступил на несколько шагов к кровати, позволяя себя разглядеть, и Чарльз последовал за ним, не в силах отвести глаза. В полумраке спальни алое казалось багряным, но ошеломляло не меньше. Теперь Чарльзу открылось всё маршальское тело полностью — подтянутые мышцы, узкие бёдра и широкие плечи. Он был прекрасен, как статуя, и непристойный крой исподнего лишь подчёркивал это великолепие. И то, что у статуй во дворце всегда было скромно прикрыто. Чарльз облизнул вдруг пересохшие губы. Савиньяк улыбнулся. — Я рад, что вас впечатляют не только мои военные таланты, Давенпорт. Он никогда прежде не испытывал желания прикоснуться к члену другого мужчины. Но сейчас это было не просто самым естественным, но и необходимым. Вести губами по животу над кромкой алого шёлка, потираться щекой, пока Савиньяк не развёдет нетерпеливо ноги ещё шире. Поцеловать внутреннюю часть бедра совсем близко к паху — нежное, недоступное место, которое так неожиданно доверили Чарльзу. Одно только осознание этого опьяняло не хуже того тюрегвизе. Чарльз вдыхал мускусный запах, который здесь становился густым и насыщенным, и чувствовал, как нарастает его собственное возбуждение. Савиньяк потянул его на себя, и это тоже оказалось хорошо — лежать на нём, вдавливая в перину, позволить трогать себя, прижиматься кожей к коже и целоваться снова и снова, бесстыдно и безжалостно сталкиваясь языками. Женщины были хрупкими и мягкими, и Чарльз всегда опасался выставить себя слишком грубым и резким. Савиньяк не был нежен сам и не требовал того же от Чарльза — он брал что хотел и как хотел. Когда его большая жёсткая ладонь обхватила член Чарльза, тот замер, потрясённый этим ощущением, а потом рука скользнула вверх и вниз, открывая головку, — и мир вокруг пошёл трещинами и рухнул в пропасть вместе с ним. Чарльз малодушно закрыл глаза, приподнял бёдра, толкаясь в чужой кулак, но Савиньяк не позволил ему задавать ритм. Он двигал рукой резко и беспощадно, и Чарльз потерялся в этих движениях, мысли его утратили связность, а ощущения, наоборот, обострились — он чувствовал спиной каждую складку съехавшей простыни, горячее рваное дыхание у своего виска, невесомые прикосновения пушистых волос к груди, влажный твёрдый член, упирающийся в бедро. Это было слишком, почти невыносимо, и Чарльз не сдержал стона. Движение тут же прекратилось, и он снова застонал — от разочарования. — Сейчас, — пообещал Савиньяк, и тяжесть опустилась на его бёдра. Чарльз открыл глаза. Он никогда и никому об этом не расскажет, решил он. Савиньяк стоял на коленях над его пахом, прогнувшись, и медленно опускался на член Чарльза, помогая себе рукой. Полумрак спальни приглушал и размывал все краски, сглаживал углы и резкие линии, льняные волосы мерцали золотом в тёплом свете свечи — у Чарльза перехватило дыхание от невероятности происходящего, от восторга и ужаса. Веки Лионеля были полузакрыты, губы припухли и смягчились, и от непривычной беззащитности его, всегда надменного, у Чарльза тянуло в груди. Но стоило Савиньяку заметить, что за ним наблюдают, как невозмутимая маска вернулась; он выпрямился и собрался, словно сидел в седле и намеревался отдавать очередной приказ. Он опустился рывком — узкий, влажный, горячий — и принялся двигаться решительно и резко. Ну нет, подумал Чарльз. Он хотел снова увидеть настоящего Лионеля. Только такого он и хотел — всегда, ещё до того, как сам это осознал. Чарльз сжал руки на его бёдрах, требуя остановиться, притянул к себе за плечи и целовал до тех пор, пока не почувствовал, как расслабляются под руками окаменевшие лопатки, а потом напрягся и перевернул их обоих, чтобы оказаться сверху. — Давенпорт… — Я уверен, что справлюсь, мой маршал, — твёрдо заявил Чарльз. Лионель улыбнулся коротко, уголком рта, и Чарльз счёл это за разрешение. Тело жаждало движения, но нужно было ещё приспособиться — между мужских ног оказалось не так удобно устраиваться. Чарльз запоздало подумал, что надо было ставить Савиньяка на четвереньки, и тут же эта мысль уплыла куда-то, путаясь с обрывками других. У него дрожали от напряжения руки и бёдра, и всё же он нашёл положение, в котором каждый его толчок вызывал отклик в теле Лионеля. И теперь Чарльз размеренно вбивался внутрь раз за разом, весь превратившийся в движение. Тело под ним дрожало, член Лионеля истекал предсеменем, и при очередном толчке тот обхватил его своей ладонью, но вместо того, чтобы передёрнуть, почему-то растерянно посмотрел на Чарльза, словно спрашивая у него позволения. — Нет, — одними губами непроизвольно сказал Чарльз, и рука послушно соскользнула и вцепилась в его бедро твёрдыми пальцами. Чарльз толкнулся сильнее, быстрее, жёстче — и Лионель застонал, негромко, но отчаянно, а, может, это застонал сам Чарльз, когда всё сложилось наконец вместе, в один непостижимый орнамент — спутанные влажные локоны, линия ключицы, блестящие слипшиеся ресницы. Орнамент вдруг этот вспыхнул слепящим грозовым огнём и отпечатался навсегда где-то внутри Чарльза. Свеча догорела и погасла. Они лежали рядом в полупрозрачной летней ночи, липкие и потные, не в силах подняться, и Чарльз никак не мог сообразить, что ему следует сказать и сделать теперь. Лионель же повернулся на бок, задумчиво подпёр голову рукой. Провёл пальцем по лицу Чарльза через лоб, к переносице и дальше вниз, пока не остановился на губах. — Ну, вы убедились? — В чём, мой маршал? Наверное, он больше никогда не сможет произнести «мой маршал» спокойно. — В том, что всё поняли правильно, — подсказал Савиньяк, обводя пальцем контур его губ. Вместо ответа Чарльз закрыл глаза и улыбнулся. — Надеюсь, в следующий раз вам не потребуется время на раздумье. — Разве что ваш намёк можно будет истолковать двояко. Лионель звучал совсем, как прежде, насмешливо и холодно, но пальцы касались нежно, почти невесомо, а Чарльз теперь знал, что прячется под маршальским мундиром.