как придёшь — проветришь

      приходишь с работы и готовишь ужин. снова суп с яйцами и той колбасой, которая всё напоминает мне дырявый плед, связанный крупной пряжей. её волокна постоянно застревают в зубах. ничего, я съем. всё равно хоть слово против скажу, разозлишься — понимаю, что от усталости, — дневник попросишь. а там двойки за физику как плесень множатся, сегодня вот шестая была.       прости. сил не было на домашку. узнаешь, когда будешь разбирать мои вещи, а может, от школы. тогда будет уже неважно, да и разве ты удивишься? я тебя хоть раз не разочаровывал?       прости. сложно это. ведь хочется радовать тебя, дать повод, что ли, перед подругами загордиться, но я же знаю, что меня никогда не будет достаточно. я всё равно не обгоню того пацана из параллельного класса, который премию мэра позавчера получил, — ты так вздыхала, глядя на него в новостях. точно знаю, о чём подумала. а он писал мне на днях, просил занять на побег из дома. училок подслушал, мол, отчим отобрал стипендию на бухло и грозился его зарезать. бывает. я не жадный, занял последнее. он может не возвращать. когда-то и я старался, но ты лишь улыбалась пару секунд, глядя в ведомость на красные пятёрки с волнистыми козырьками, говорила дежурным тоном: «ну вот, молодец», — и снова становилась несчастной. приходила с работы, готовила ужин и сверлила пустым взглядом кухонный фартук все полтора часа за плитой. так я и понял, что этого недостаточно. злоебучая физика не сделает из меня сына получше, просто ты об этом почему-то не знаешь.       отец валяется на диване и пялит в телик. в нём дядьки в костюмах и лицах, натянутых на черепные коробки до треска, орут друг на друга и желают всем сгинуть в геенне огненной. преисполняется, в общем. нездорово это — какое удовольствие отец получает от разговоров про ядерные испытания и высокую смертность американских детей от рака. где-то в половину третьего он опять выходил из дома и сидел до шести в машине, чтобы я тебе потом отчитался: на собеседование он ездил. но никуда он не ездил, уёбище. без отцов радовать всех мам на свете было бы куда проще.       прости. не могу сказать правду. ты всё равно не бросишь его, но получишь пару синяков на лице и рёбрах и сорвёшь себе голос. и… дневник попросишь наверняка. яблоко от яблони ведь.       будет лучше, если ты спокойно закончишь готовить ужин. отец уснёт, и мы вдвоём посидим за столом в тишине кухни, чуть подсвеченной лампой из коридора. я съем суп с вязаной колбасой и ничего не скажу. ты, конечно, скажешь, что я в который раз забыл вымыть пол и до сих пор не способен помочь без твоей прямой просьбы. сегодня я молча выслушаю.       прости. твоя рутина ненадолго изменится. завтра ты вернёшься с работы, приготовишь ужин и сядешь за стол одна. я никогда не спрашивал, но если тебе тоже тяжело от того, что я несчастен? тяжело, что, даже если ты улыбаешься, я всё равно забываю вымыть пол и приношу двойки по физике. молчу про отца и после ужина стою перед зеркалом в ванной, выковыривая волокна ёбанной колбасы из зубных щелей. в общем… может быть, тебе наконец станет легче?       спасибо за суп, мама. и спокойной ночи.       сейчас я уйду спать и с утра пойду в школу. вернусь с пятёркой и застану отца в дверях с кожаным портфелем и ключами от машины в руках. пусть идёт. хоть не услышит, если я начну хрипеть или что-то вроде — слабо представляю себе процесс, — а вернувшись, до твоего прихода ничего и не заподозрит. я закину верёвку на люстру. будет глупо, если она не выдержит. ну, а если выдержит…       «как придёшь — проветришь».