Не оставляй меня никогда.

– Я... не хотел этого. Гоголь опустился на колени. Прошло десять минут или несколько часов, он уже не помнил. Все вокруг казалось ненастоящим, тело предательски дрожало, не слушаясь своего владельца. Ноги перестали ощущаться и теперь словно прорастали из холодного бетона. Николай смотрел пустым взглядом в груду чернеющих обломков. Где он находится? Сознание стало разливаться ядовитым соком в голове. Чуя и Дазай давно покинули вертолетную площадку. Теперь вдалеке раздавалась серена, оповещающая о проникновении в здание. Николай сидел, словно призрак, не спеша покидать территорию тюрьмы, где вот-вот должно появиться вооружённое подкрепление. – Почему тебя нет, Дос-кун... Я не могу больше ждать. – Прошептал эспер, словно в бреду. Из-за темного свода показалась фигура человека. Гоголь всё так же стоял на коленях, смотря сквозь пустоту ночи. За дверью загрохотали, через пару секунд здесь окажется целая толпа бойцов. Сквозь шум раздавался лай собак. Худощавая фигура приблизилась на несколько шагов и склонилась над ним. – Пошли отсюда, Николай. Коля нервно сглотнул и подался головой в сторону мужчины. Темноволосый, высокий юноша восставал над ним, смотря своим пристальм и холодным взглядом сквозь тень от крыши. Коля затряс головой, будто пытаясь смахнуть видение, но оно было таким реальным, что уходить совсем не хотело. –Живее! – прошипел Достоевский сквозь зубы. – Д..да. Гоголь кивнул, всё еще пребывая в тумане. Он быстро образовал портал, с помощью своей способности, и оба исчезли ровно в тот момент, когда дверь на вертолетную площадку распахнулась, и ворвались солдаты.

***

Гоголь не помнил сколько времени прошло и как они оказались на пороге его дома. Теперь же возвращаться в штаб Йокогамы было бессмысленно: их организация прекратила существование вместе с большинством ее участников. Коля понимал, что пройдёт немало времени, прежде чем всё уляжется. Нужно было затеряться. Хотя бы сейчас, пока лидеры стран будут требовать расправу над виновниками кровавого торжества. Сам не понимая, как ему это удалось, Гоголь привел в свою квартиру Фёдора Достоевского. Не то, что бы у того был выбор: Коля вообще не был уверен, что товарищу есть, где остановиться. Фёдор никогда не рассказывал о себе лишнего, поэтому подробности его жизни, а уж тем более как и где он проводил время, были эсперу неизвестны. Но спрашивать Николай не торопился. Он вообще не решался что-либо сказать за всю их дорогу сюда. Нервно сглатывая, он косился на своего немногословного спутника, боясь пересечься взглядами, словно тот пронзит Гоголя насквозь своим холодом. Однако Фёдор выглядел спокойно и уверенно, отчего Коля тоже попытался взять себя в руки. Стараясь напустить как можно больше беспечности в свой голос, он наконец-то выдал: – Чтоож, чувствуй себя как дома, Дос-кун! Мужчины прошли в квартиру. Здесь было довольно просторно и светло, всё соответствовало внутренним потребностям владельца. Широкая двухспальная кровать, изящные фарфоровые статуи, барная стойка, свободная и уютная гостиная. Фёдор хмыкнул. Такова была закулисная жизнь одного из опаснейших преступников Японии. – Ты наверно умираешь с голоду, ха-ха. Но убивать тебя таким негостеприимным способом я точно не намерен! – Прозвенел Гоголь, игриво подмигнув Достоевскому. В сложившейся ситуации эта шутка звучала как издевательство, и Коля это понимал. Но всё же решил таким образом разрядить обстановку. – Посмотрим, что у нас есть! – Пропел блондин и отправился на кухню. В холодильнике ничего не было, кроме бутылки красного сухого. Вероятно, Федору оно бы пришлось по душе. – Не густо. – пробубнил Николай. Он отсутствовал дома, по крайней мере, уже несколько месяцев. Было бы странным обнаружить тут что-то пригодное к пище. На его счастье, в морозилке оказалась забытая лазанья. Гоголь возился на кухне с приготовлением еды, тем временем Фёдор расположился в кресле, неспеша рассматривая какую-то книгу из домашней коллекции. – Налетай, Дос-кун. – мужчина вынес в гостиную две порции разогретой лазаньи с бокалами под вино. – Меню конечно не самое изысканное, но ничего другого у меня нет – пожал плечами блондин. – Я уже долго питаюсь тюремной едой, Николай. Твоя стряпня в любом случае окажется лучше. Должно быть, лёд тронулся. Или Гоголю хотелось верить, что его забота загладит "вину" перед другом. Как бы там ни было, Фёдор шел на диалог и не предпринимал попыток избавиться от него, что уже можно считать большим успехом. Они ужинали, сидя рядом. Николай то и дело украдкой косился на Достоевского. В какой-то момент его взгляд задержался на брюнете слишком долго, что не могло остаться незамеченным. – Ты хочешь что-то сказать мне? – приподнял бровь Фёдор. –Н-нет, я... – Тот лишь сконфужено отвёл глаза, не в силах собрать слова во что-то целостное. А спустя пару мгновений снова начал пристально разглядывать друга. Мысли путались, упорно отказываясь соединяться и образовывая бесформенную кашу в голове. – Я приготовил тебе место на диване, можешь поспать там. – пролепетал он. – Благодарю, очень мило с твоей стороны. – Достоевский ухмыльнулся в своей привычной манере. – Хэх, Дос-кун! – Коля широко заулыбался. – А знаешь, мне кажется, я все же схожу с ума. Тебя ведь тут нет! Ты поги... Гоголь запнулся, улыбка неестественно быстро начала сходить с лица. Глаза стали округляться, а привычно игривое поведение Николая сменилось на безжизненно каменное выражение. Со стороны эта резкая перемена настроения выглядела слегка пугающей. Казалось, он о чём-то серьезно задумался. С минуту лицо Гоголя не выражало ни одной эмоции, будто в оцепенении он погрузился в себя. А потом вдруг судорожно захватал ртом воздух, начиная задыхаться. И закричал: – Почему тебя нет? Почему тебя нет?! – Он вскочил с кресла, отстраняясь от Достоевского. Тот встал за ним. – О чем ты? Я тут, стою перед тобой. Федор попытался дотронуться до плеча Гоголя, но тот отпрянул как от лезвия ножа. – Нет-нет-нет. Я знаю, что ты умер! Я убил тебя, понимаешь? Это я во всем виноват. Тело Николая задрожало. Он попытался сделать несколько шагов назад, но ноги подкашивались, не слушаясь его. Он споткнулся и истерично начал отползать к спальне. Ничего не оставалось, как проследовать за ним. Фёдор вымученно вздохнул. Он нашел Гоголя, сидящим на полу возле кровати. Тот сгорбился, вжавшись в угол и обхватив колени руками. – Ты демон? Я что, в аду? – взрыдал Николай. Тот посмотрел на него спокойно. – Ты бы хотел, чтобы это было правдой? – Нет! Пожалуйста, я уже ничего не понимаю... – крик переходил в плач. Гоголь затрясся как осиновый лист, закрывая лицо руками и всхлипывая. Голова шла кругом, ему было очень страшно. Коля привык, что психика иногда дает сбой, но в этот раз всё было куда серьезнее. Он уже не понимал, где реальность, всё словно разбивалось на тысячи осколков в его голове, образовывая хаос. Паника опять подступала к горлу, в висках пульсировало. – Я тут. Это я, Николай. – Серьезно проговорил Достоевский. Голос был ровным, но, кажется, состояние юноши заставило эспера немного напрячься. – Но твоя рука? Я помню! Я держал твою руку, когда ты... Коля осёкся. Он смотрел на руку Фёдора - целую и невредимую. Тот в свою очередь протянул её к щеке Николая, слегка коснувшись кожи. Такая тёплая, живая. Лишь на ладони была подзатянувшаяся рана, которую Фёдор получил от замкнувшего замка на двери. – Прости меня... Прохрипел Николай, и его голос прозвучал по-детски, отчаянно и надломленно. – Я не хотел тебя убивать! Ты мой лучший друг! – Я знаю. Фёдор прижал его к себе, поднимая с пола и усаживая на кровать. Гоголь всё еще сжимался в клубок, но подался навстречу и навалился корпусом на товарища. Они еще долго просидели в таком положении. Такой родной запах? Как только Коля мог сомневаться в нём. Неужели он наконец обрёл ту благоговейную свободу в близком себе человеке? Его сковывал не Фёдор, а страх перед лицом человеческих эмоций, страх привязанности и близости. Неужели оковы спали, и теперь он может чувствовать, не боясь попасть в плен собственной слабости. И людские эмоции больше не будут сдавливать шею и запястья, впиваясь острыми гранями, не давая пошевелиться и отравляя его изнутри. Он наконец-то свободен. Он дома, со своим единственным близким другом. Лучшим другом. И больше не нужно бороться. В этом же и есть истинная свобода. – Скажи, ты теперь уничтожишь меня за то, что я сделал? – пробурчал Фёдору в плечо Николай. – Не уничтожу. Хватит с тебя. – Протянул Достоевский. – Федь, а знаешь... Даже если бы ты был моим видением, я не хочу, чтобы оно заканчивалось. Тот понимающе кивнул, устраиваясь у изголовья кровати, а Николай сполз на подушку и слегка прижался к чужому боку. – Ты посидишь со мной? Опухшие от слез глаза болели. Гоголь прикрыл их, чувствуя, как по телу разливается усталость. Он впервые за вечер осознал, как безмерно был измотан, и физически, и морально. А недавний срыв окончательно добил его, лишая последних сил. – Посижу. – Не оставляй меня никогда. Он больше не отпустит своего друга. Завтра они обязательно подумают, что делать дальше. А пока, самое главное, что они дома. Теперь у них всё будет по-другому, всё будет хорошо. Коля засыпал, прижавшись к самому дорогому, что у него есть, и вцепившись рукой в чужую одежду. От этого становилось спокойно и тепло. Федора в комнате не было.